Люди, люди… и еще раз люди - Ф. Ришар-Бессьер

Альб покачал головой и прервал, наконец, тягостную тишину:

— Ничто не может изменить облик мира, — сказал он едким тоном. — Облик мира неизменен. Он такой, каким его создала Высшая Воля.

— Я не знаю иной воли, кроме воли Господа Бога, а Бог позволил мне…

— Нам незачем вдаваться в подробности ваших рассуждений, — отрезал Высокочтимый. — У нас разные боги. Ваш бог умер, он погребен под пеплом и останками вашей цивилизации. Его больше нет.

— Вы не хотите понять…

— Мне нечего понимать, кроме того, что все ваши происки свидетельствуют лишь о вашем полном безумии, и что ваше безумие представляет серьезную опасность для нашего человечества.

— Ваше человечество имеет право на собственное мнение, и вы не можете не считаться с этим!

— У нашего человечества свои правила и свои законы! — с вызовом ответил Высокочтимый. — И Закон — это мы.

Жестом он указал на стоящих рядом с ним Высокочтимых.

— Никто из здесь присутствующих не позволит вам оспаривать этот закон. Ваше несчастье заключается в том, что вы не пожелали внять нашим предупреждениям. Потому что вы считаете себя существом, во всем превосходящим нас; потому что вы являетесь представителем старого человечества, управляющего миром при помощи машин; потому что вы нас презираете за то, что мы живем по иным правилам, иным законам и иным принципам; потому что вы считаете себя способным изменить облик мира, подчинить его вашей воле, и даже не хотите допустить мысли, что в этом мире может существовать что-то иное, совершенно неприемлемое для вашего разума. Вы хотите уничтожить машунгу, но ведь вас никто об этом не просил!

Давид отступил на шаг.

— Но… Но все, что я сделал… я сделал это для вас, — пробормотал он.

У него было такое ощущение, словно его с головой окунули в вязкую жидкость. В его помутившемся сознании все смешалось, и когда по приказу Высокочтимого группа Отважных села в вагонетку, он понял, что вскоре произойдет. При одной мысли, что они разрушат волновой передатчик, бешенство застлало ему глаза.

— Вы не сделаете этого… Вы не имеете права!.. О-о-о! Альб… Альб!

Побледнев от гнева, Давид бросился было к Высокочтимому, но два вооруженных стражника преградили ему путь и, схватив за руки, удержали его на месте.

Альб Высокочтимый сделал шаг вперед.

— Мой долг — сделать это, — сказал он. — Мой долг требует также, чтобы я положил конец вашим дурацким поползновениям.

— Я пришел к вам как друг! Вы же принимаете меня как врага…

— Вы были приговорены еще до появления в городе.

— Приговорен?

— К смертной казни.

Давид покачал головой. Приговор не произвел на него никакого впечатления. Он посмотрел на Высокочтимого со смешанным чувством ужаса и жалости.

— Смерть меня не пугает, — сказал он, блеснув глазами. — Для меня это безразлично. Но вы собираетесь убить не только меня, но и самого себя, и всех вам подобных. Вы обречены. Я был вашим единственным шансом на спасение. Я хотел вам помочь вновь стать людьми — это и есть моя ошибка. Вы уже не люди, вы уже ничто. Вы порвали с прошлым и вы отказываетесь от будущего, чтобы своими кротовыми глазами, не выносящими света, любоваться вечным настоящим. Вы упрекаете меня за то, что я вас презираю. О-о, да, теперь я вас действительно презираю больше, чем когда-либо. Потому что вы отреклись от крови, текущей в ваших жилах, от крови своих отцов, своих предков. Вы надругались над тем, что издревле передавалось от поколения к поколению как самое ценное из всего, чем когда-либо владел человек. Это называется верой, стремлением, доверием… Нет у вас больше ни веры, ни стремлений, ни доверия! Вы ограничили свой мир крысиными норами, потому что вы всего боитесь и уже не способны бороться. Да, и среди представителей моего человечества были подобные вам, которые отказывались от борьбы и со всем покорно мирились, довольствовались своей жалкой, убогой жизнью и не осмеливались выйти за пределы своего ничтожного существования… С момента появления на свет они прежде всего спешили застраховать свою жизнь и умирали так же бесцветно, как и жили. Но не эти люди создали мир. Мой мир! Его создавали другие, те, кто искал и находил решения, кто боролся, кто умел и не боялся жертвовать, кто натыкался на невозможное и ногтями скреб стену, которую природа возводила между собой и ними. Я — один из них. Беда в том, что таких людей в ваших общинах нет. В мое время была поговорка: «Когда топят собаку, топят и ее блох». Так вот, это — именно про вас. Машунга дает вам энергию, и этого вам достаточно для вашей убогой жизни паразитов. И если я уничтожу машунгу, то прощай энергия, прощай жалкая повседневная рутина, прощайте старые привычки. Вам придется расстаться с этой гадостью и, начав с нуля, искать, находить, бороться. Но вы не хотите, вы уже не хотите этого! Потому что вы уничтожили в себе все человеческое. Потому что вы предпочитаете тихо утонуть, подобно блохам, тонущим вместе с собакой!

Давид глубоко вздохнул и указал рукой на Высокочтимого.

— Перед лицом всего мира я обвиняю вас в насаждении всей той мерзости, которую вы защищаете своими никому не нужными законами. Вы превозносите ум? Но любой, кто осмелится восстать против ваших идей, обвиняется в ереси, и я не уверен, что вы не приговариваете к изгнанию в шатангу всех, кто критикует ваши принципы. Вам это так просто сделать! Вы — стена, Альб, стена глупости и одержимости.

Среди присутствующих почувствовалось волнение, послышались возмущенные голоса. Поведение толпы становилось все более угрожающим.

— Запомните, Альб, и вы все запомните, — успел крикнуть Давид, пока охранники тащили его под руки, — для вас нет выхода стадо кротов, нет для вас выхода… В подобных условиях не может выжить ни одна цивилизация… Ни одна!.. Ни одна!…

Он позволял себя тащить, не оказывая сопротивления, и вдруг увидел не очень глубокую, но широкую яму. Его тащили к ней. Он увидел кучи камней, сложенных в пирамиды вокруг ямы.

Он понял: его приговорили к смертной казни путем лапидации — забрасывания камнями.

Прежде, чем спрыгнуть в яму, он оглянулся и увидел Забелу, шедшую рядом с отцом. В ее глазах не было ни слез, ни любви, с ее лица исчезла нежная улыбка. Сейчас оно напоминало застывшую маску, на которой лежала печать безразличия. Она тоже замкнулась в себе, она вновь присоединилась к своей расе, той ко всему равнодушной расе, для которой все человеческие чувства, в том числе и любовь, имели преходящую, мимолетную ценность.

Альб нашел точное определение: это было совсем иное дело…

Давид упал в яму и в последнем порыве гнева повернулся к Высокочтимому.