Письма господину де Помпонну о процессе Фуке - Мари Севинье

Господину де Помпонну

Понедельник, 24 ноября (1664)

Я нисколько не покривлю душой, сказав, что чрезвычайно обязана вам за то, что занята написанием этих писем. Вы полагаете, наша переписка не утешает меня? Уверяю вас, это не так, для меня не меньшее удовольствие занимать вас рассказами, чем вам — читать мои письма. Все чувства, которые вызывают у вас мои рассказы, — очень естественны. Надежда странным образом не оставляет и поддерживает нас.

Я обедала в св. Марии на улице Сен Антуан два дня назад. Матушка настоятельница подробно мне рассказала о четырех визитах, которые Puis[20] нанес в течение трех месяцев, что меня бесконечно удивило. Он сообщил ей, что блаж. Епископ Женевский дал ему особое благословение во время болезни, которой он страдал этим летом, так что он в долгу перед святым; он просил, чтобы весь монастырь помолился за него, и отстегнул за это тысячу экю. Потом он попросил позволения взглянуть на сердце блаженного. Оказавшись у решетки, он бросился на колени и рыдал не меньше четверти часа, беседуя с сердцем и прося у него искорку огня божественной любви. Матушка настоятельница и сама расплакалась; она дала ему ковчежец с мощами святого. Реликвия до сих пор у него, и он выглядел во время этих четырех визитов настолько жаждущим спасения, отстраненным от дел и поглощенным желанием преобразиться духовно, что даже человек более проницательный, чем настоятельница, обманулся бы. Она заговорила с ним между делом о процессе Фуке; он отвечал как человек, который не видит никого, кроме Бога, что его недооценивают, что он творит правосудие в соответствии с Божьей волей, и не намерен оглядываться ни на кого, кроме Бога. Ничто никогда не удивляло меня больше, чем этот разговор. Если вы спросите меня сейчас, что я об этом думаю, я отвечу, что я ничего не знаю и ничего не понимаю, и что, с другой стороны, не ясно, зачем нужна эта комедия; если же это всерьез, то как согласуются его дальнейшие поступки с этими красивыми словами. Время должно прояснить обстоятельства, потому что сами по себе они темны: пока никому об этом не говорите, ибо матушка настоятельница просила меня не распространяться от этой истории.

Я видала мать госпосина Фуке: она рассказала мне, как ей удалось передать королеве ту примочку через госпожу де Шаро. Без сомненья, действие оказалось чудесным. Не прошло и часа, как государыня почувствовала, что голова ее просветлилась и замечательным образом освободилась от болезни, которая могла бы свести ее в могилу с наступлением следующей ночи, она во всеуслышание заявила, что именно госпожа Фуке исцелила ее; что как раз в излеченном месте и возникали боли, от которых она боялась умереть в ближайшую ночь. Она убедила в этом королеву-мать, и сообщила королю, но тот не стал слушать. Доктора, без участия которых применили примочку, помалкивали и продолжали свое дело, как ни в чем ни бывало. В тот же самый день король не бросил и взгляда на этих несчастных женщин, припавшим к его ногам. Тогда как истина известна всем. Вот вам о тех событиях, которые еще получат продолжение.

Среда, 26 ноября

Этим утром господин председатель расспрашивал господина Фуке, но не так, как обычно: казалось, что ему стыдно каждый день выслушивать наставления Б***. Он велел докладчику прочесть статью, по которой он собирался допрашивать подозреваемого: докладчик принялся читать, и это чтение продолжалось так долго, что закончилось только в половине одиннадцатого. Он приказал: «Пусть введут Фуке», потом поправился: «Господина Фуке»; но выяснилось, что он вовсе не распорядился, чтобы того доставили, так что тот был еще в Бастилии. За ним послали; он прибыл в одиннадцать часов. Его допрашивали о ввозных пошлинах: он очень хорошо отвечал; но все-таки начал путаться в некоторых датах и мог бы оказаться в затруднении, если бы недруги были ловчее и внимательнее; но, вместо того, чтобы насторожиться, господин председатель мирно подремывал. Мы переглянулись, и думаю, что наш бедный друг рассмеялся бы, если б осмелился. Наконец, председатель пробудился и продолжил допрос; и господин Фуке считает, что хотя он и был почти загнан в угол, но случайно выкрутился; и что даже в этом несчастьи у него случаются маленькие удачи. Если дело пойдет и дальше так же неторопливо, как сегодня, то процесс продлится бесконечно.

Я буду вам писать каждый вечер, но отправлять письма буду только по субботам вечером или по воскресеньям, и они доставят вам отчет о четвергах, пятницах и субботах; и еще буду отправлять письма по четвергам, с повествованием о понедельниках, вторниках и средах, так что вам не придется долго ждать моих рассказов. Поклонитесь от меня нашему дорогому отшельнику и вашей милейшей половине. Я не передаю привета вашей соседке,[21] ибо сама надеюсь вскоре передать вам новости от нее.

Господину де Помпонну

Четверг, 27 ноября (1664)

Сегодня продолжались допросы о ввозных пошлинах. Господин председатель изо всех сил старался вывести господина Фуке из равновесия и вызвать его замешательство, но ничуть в этом не преуспел. Господин Фуке удачно выпутался. Его ввели только в одиннадцать часов, ибо, как я уже вам сообщала, господин председатель выслушал докладчика и, несмотря на все свое благочестие,[22] наговорил кучу гадостей о нашем бедном друге. Докладчик был полностью на его стороне, потому что председатель был очень пристрастен. Наконец, он сказал: «Вот пункт, по которому он не сумеет отчитаться.» Докладчик ответил: «Ах, сударь, там имеется целебная примочка», и привел очень серьезное возражение, после чего прибавил: «Сударь, здесь, где я имею честь сейчас находиться, я всегда говорю правду, какова бы она ни была». Рассуждение о примочке вызвало смех, ибо напомнило о другой примочке, наделавшей так много шума.[23] После этого ввели обвиняемого, который оставался в зале суда не больше часа; покидая зал, многие говорили комплименты Т***[24] по поводу его твердости.

Позвольте рассказать вам, что случилось потом. Вообразите, дамы предложили мне отправиться в некий дом, справа от Арсенала,[25] чтобы наблюдать за возвращением нашего бедного милого друга. Я была в маске[26] и видела его издалека. Господин д'Артаньян был возле него; пятьдесят мушкетеров — сзади, в тридцати или сорока шагах. Он выглядел довольно рассеянным. Когда я заметила его, у меня подкосились ноги, и сердце забилось так сильно, что я едва не лишилась чувств. Он приблизился к нам и приготовился нырнуть в свою дыру, но господин д'Артаньян тронул его за плечо и указал на нас. Он кивнул нам с той милой улыбкой, которая вам хорошо известна. Я не думаю, что он меня узнал, но, признаться, я была странно тронута, увидев его входящим в эту дверцу. Если бы вы знали, что за горе обладать сердцем, подобным моему, уверяю вас, вы прониклись бы ко мне жалостью; но полагаю, вам и без того нелегко.