Ночная стража - Василий Щепетнёв

4

— Доктор, мне бы от нервов чего-нибудь, — плотный, загорелый мужик смотрел вкось, стыдясь просьбы. Если и у таких людей нервы, то скверно.

— Что же вас тревожит?

— Никогда не думал, что со мною такая дрянь приключится. Я тут лесником в заповеднике служил, а два года назад землю с братом взяли. Работать много приходится, но и лес не забываю. Ружьишко сохранил. Хоть и заповедник, но иногда стрельнешь, бывает. Да и то, знаете, какие охоты для начальства устраивают? Сейчас вроде перестали ездить, за здоровье опасаются.

— Так что?

— Бояться я стал леса. Не поверите, здоровый мужик, а иногда оторопь накатывает, жуть, особенно у Голодного болота. Десять лет днем и ночью по лесу бродил, в любую погоду, браконьеров давил, волков бить приходилось, и хоть бы хны, а вот последнее время — боюсь. Я к районным врачам ходил, они таблетки прописали, хло… хлозепид, да, полегче стало, но совсем не отпускает. А сейчас кончился он, и ни в какую…

— А кроме хлозепида чем пытались лечиться?

— Правду сказать, жена к одной бабке водила, знахарке. Говорит, совсем я от таблеток квелый. Та знахарка велела прут железный арматурный в то место, где страх на меня нападает, в землю вогнать, а потом ей принести.

— Да?

— Я так и сделал. Грязь там густая, липкая, под землей-то. Посмотрела она на прут, сказала, что здоров я, а на то место ходить нельзя, плохое оно, черное.

— И с тех пор лучше стало?

— Пока в поле, вроде ничего. А вчера решил поохотиться. Чтобы навыка не потерять. Попалась мне лиса, шкура поганая, но я все-таки стрельнул. Попал, конечно. А она ползет на меня и зубы щерит. Я, прямо скажу, напугался. Из другого ствола саданул. Шкура клочьями летит, а она только тявкнула — и прет и прет, не сворачивает, медленно, правда. Руки трясутся, но я перезарядил и еще раз, в упор почти. Уже кишки наружу, а она все ко мне тянется. Я убежал, не выдержал. А сейчас думаю, привиделось мне, примерещилось. Какая бешеная не была бы, а подохла бы от стрельбы враз. Да и вид у нее, у лисы — не бывает таких. Не видал.

— Давайте, я вас осмотрю.

Изменение психики жителей сельских районов на ранней стадии хронической лучевой болезни. Диссертация Шуряева. Для очень служебного пользования.

— Я вам драже даю, принимайте по одному три раза в день, а недельки через две зайдите снова.

— Мне это поможет, доктор?

— Непременно поможет.

Поможет. Только вот кто болен — человек или мир? И кого лечить? Себя — от дешевой философии. Сонапакс — штука сильная. Стало же лучше самому, когда…

Стоп. Нельзя.

Зарядка по системе Мюллера. Вот уже и нормально.

5

Он третий раз намылил руки. Глупо, ничего на них нет, но мерзкое чувство прикосновения злосчастной рыбы заставляло вновь и вновь оттирать пемзой пальцы и ладони. Порыбачил, называется. Началось-то как славно — пять карасей, один к одному, граммов по двести каждый. А шестой, когда он начал снимать его с крючка и разглядывать лапки, растущие рядом с плавниками…

Гадость.

«Оладьи картофельные» вышли на вид совсем безобразными, но съедобными. Петров, отмывая сковороду, краем уха слушал умные рассуждения о судьбе московского метро, перемежающиеся со свидетельствами очевидцев, переживших катастрофу.

Теплое солнце, безветрие, сытость клонили ко сну. Он вынес из комнаты байковое одеяло, постелил на скамейку для уюта.

Книга читалась легко и свободно, где-то за океаном частный сыщик Филипп Марло спасал невинную актрису от происков гангстерского синдиката.

Хриплый мяв оторвал его от романа. У ног стояла кошка, прижимая к асфальту едва трепыхавшийся комочек перьев.

— Охотишься, киса?

Кошка оставила добычу и, неловко пятясь, отошла.

— За хозяина признала, дань принесла или хвастаешь?

Кошка опять мяукнула, но не победно, а недоуменно, даже боязливо.

— Успокойся, киса, не съем я твой трофей, — Петров склонился над птичкой. И никогда-то не был он силен в орнитологии, а в этом истерзанном комочке опознать что-нибудь? Наверное, воробей, обыкновенный воробышек. Свернутая головка, подернутые пленкой глаза — и червячки, отпадающие от тельца на асфальт. Он нашел в траве палочку, ковырнул ею. Кожа легко отделилась от косточек, обнажив гниющие внутренности.

— Фу, киса, как можно! Падаль! — он отбросил воробья палочкой.

Кошка отпрыгнула, а затем, не сводя глаз с птицы, боком отбежала за дом.

Надо унести эту дохлятину подальше, завоняет.

Он поднялся на веранду Совок с длинной ручкой стоял в углу.

На дорожке — чисто. Кошка вернулась, забрала? Передумала?

Петров вернулся к терпеливо ждавшему частному сыщику. Шелест листьев, воздух, общение с природой.

Он прикрыл глаза. Солнце сквозь мельтешащую листву гипнотизировало.

Через минуту он шел по Москве, плакатно чистой, насыщенной цветом; на углу Почтмейстерской и Проезда яркие, светлые дома манили музыкой и огнями, странно видными в полуденный час, кафе под тентами заполняли широкие тротуары, фонтан бил живой радостной водой. В карманах хрустели деньги, наверное, доллары, взял толику из банка, а осталось, осталось-то!

Он зашел в ресторан, заказал икру, шампанское и еще что-то соблазнительное, устрицы, дамочка за соседним столиком обещающе улыбнулась…

Звук шагов пробудил его от дремоты. Краски дня, солнце остались, а все остальное исчезло. Жаль. Какие они, устрицы?

От ворот приближались двое — давешний пенсионер и с ним высоченный патлатый парень

— Здравствуйте, — пенсионер держался чуть впереди. — Больного привел, примете?

Петров встал, окончательно прощаясь со сном.

— Пройдемте.

Они вошли на веранду, Петров сел за стол, кивнул на стоявшие рядом стулья.

— Что я могу для вас сделать? — это влияние Филиппа Марло.

— Да племянник руку расцарапал, заразу занес.

От патлатого самогоном — перло.

— Он лечиться им пытается, вы уж простите, доктор.

Племянник засучил рукав рубахи.

Пятно походило на крысу, въевшуюся в руку — серое, большое, багровый хвостик тянулся к локтю. Ярко-красные края разве не светились.

— Как же это вас угораздило…

— Накололся на кость… — нехотя отозвался патлатый. — Землю копал, и накололся. Совсем маленькое пятнышко было, да растет…

— Больно? — Петров повел ладонью над пятном. Края горели, от центра леденило.

— Немеет, и жжется, особенно с краю.

— Измерьте температуру, — он протянул градусник.

Минуты шли, а диагноз оставался неясным. Рожа? А почему в центре воспаление не выражено? Раньше подобное Антоновым огнем называли. Болезнь Базарова.