Столбцы - Карел Чапек

Нет ничего отвратительнее, чем превращение патриотизма в ремесло. Это такая же моральная проституция, как если бы кто-то хотел получать доход со своих добродетелей. Порядочный человек не трубит на всех углах о своем национальном самосознании, как не заявляет во всеуслышание о своей честности, среди нормальных людей это вроде бы подразумевается само собой. Как известно, мне наши политики порядком осточертели; но я не решился бы ни об одном из них, кроме откровенных врагов государства, сказать, что он злоумышляет против нации и предает ее. Я могу доказать, что его способ действий плох и порочен, но я не имею права утверждать, что порочно его национальное чувство. Однако вы, современные любители мутить воду, только и знаете, что налево и направо бросаетесь обвинениями в измене нации. Во имя чего, собственно?… Во имя национализма. Во имя национализма вы подрываете основы всякой порядочности и лояльности; во имя национализма расшатываете фундамент демократии и государственного порядка; во имя национализма вы прививаете людям порок неблагодарности и неуважительного отношения к ближнему. Но, протестуя против вашей демагогии, мы делаем это из горячего чувства чешского патриотизма. Нет смысла протестовать против фашизма во имя прогресса, демократии или я не знаю чего еще. Против чешского фашизма нас заставляет протестовать прежде всего ответственное и серьезное национальное самосознание; против хулиганства и авантюризма мы протестуем во имя истинных национальных ценностей; против ожесточения и нелояльности — во имя национального самоуважения. И если я прошу вас, своих читателей, насколько хватит сил, противостоять этому злу, тем самым я обращаюсь к вам с призывом: защитите свои патриотические чувства, чтобы они не были унижены и опорочены, чтобы ваш национализм не перестал быть великой формой жизненной дисциплины.

Анестезия

В своей утопии «The Brave New World» наряду с прочими заманчивыми перспективами Олдос Хаксли рисует нам, как легко грядущее человечество станет справляться с земными заботами: достаточно будет проглотить таблетку доступного каждому препарата сомы, как удрученная душа тут же обретет забвение. Признаюсь, когда я это читал, мне было стыдно за такое будущее и во мне поселилось чувство, похожее на благодарность за то, что я живу в древнем примитивном и героическом настоящем.

Но если бы какое-нибудь человеческое существо из не слишком отдаленной праистории явилось взглянуть на нас, возможно, у него возникло бы такое же чувство. Пожалуй, оно обнаружило бы, что извечная человеческая потребность во временном отрыве от реальности и забвении удовлетворяется уже не в отдельных исключительных случаях, а повседневно. Радио, кино, спорт, развлекательная литература и театр — ведь это, собственно, тоже всего лишь наркотики, которые люди потребляют, чтобы забыть жизненные тяготы и заботы. Однако, по всей видимости, такой гость из прошлого не сразу бы заметил, что наибольшая потребность в подобных средствах испытывается отнюдь не там, где тягот больше; вероятно, он просто счел бы, что всех нынешних людей что-то постоянно и сильно гнетет, если они с таким рвением ищут возможности бежать от своих затруднений. И только постепенно этот гость из прошлого дошел бы до понимания того, что общество, которое потребляет максимум подобных средств, пытается бежать не от мучений или конфликтов, а от чего-то иного: от пустоты и скуки, что люди, по сути дела, пытаются освободиться от самих себя, забыть о собственном повседневном существовании. И тут гость из прошлого, скорее всего, огорчился бы увиденным.

Насколько у нас сохранились свидетельства о временах минувших (например, о девятнадцатом столетии), нам кажется, что и впрямь потребление этих средств культурной анестезии с тех пор многократно возросло. Конечно, прежде для этого не представлялось столько возможностей, но, бесспорно, не было и такой настоятельной потребности. Когда я вспоминаю людей, окружавших меня в детстве, у меня создается впечатление, что они не пытались забыть о своем повседневном существовании, а, напротив, постоянно о нем помнили и относились к нему с каким-то даже несколько комическим достоинством и серьезностью. Они вовсе не стремились вырваться за пределы обыденной жизни, наоборот, старались занять свое место в ней основательно и прочно. Мне кажется, они вообще не скучали; но, насколько я знаю, все время что-нибудь делали, а когда отдыхали, получали удовольствие от самих себя, от своего ума, от своих семей, от друзей. Они не пытались оторваться от реальности, скорее стремились еще теснее связать себя с нею. Можно сказать, их полностью удовлетворяло, что они живут на свете так, как им живется, и делают, что делается; и они не испытывали потребности бежать от этой жизни. Жили трудно, но как-то с большей уверенностью в себе; свои профессиональные занятия воспринимали как непреложный долг, а не как грязный каторжный труд, о котором лучше не вспоминать. Не хочу особенно их превозносить, но сдается, были они счастливее нас и прожили свою жизнь, ощущая ее сильнее и отчетливее, чем мы. Она больше дала им, потому что не была для них предметом забвения и жупелом, от которого надо бежать.

Что было, то было, зачем напрасно вспоминать. Сейчас речь идет о том, целесообразно ли нынешнее массовое производство средств анестезии, биологической и социальной. Мы, безусловно, никому не хотим портить веселое настроение и желаем каждому получить свою долю удовольствий; но прежде всего, анестезия вовсе не путь к истинной потехе: чтобы по-настоящему веселиться, нужно сохранять бодрость. А во-вторых, анестезия не средство лечения от болезней, решения конфликтов, она ни к чему не ведет. С биологической точки зрения лучше ощущать боль и лечить ее, насколько мы это умеем. С социальной точки зрения лучше не забывать, где нам жмет ботинок, а думать о том, как его снять или перешить. С точки зрения культуры лучше не бежать от собственной пустоты, а стараться заполнить ее чем-то разумным.

Когда человек привыкает получать удовольствие от эрзацев жизни, он теряет способность получать удовольствие от самой жизни. Жить скучно — пошли в киношку. Разбираться в людях трудно — пошли глядеть на их тени. Стало потребностью отдыхать от жизни, быть вне действительности; в сущности это то же курение трубочки с опием. Мы ходим смотреть на спортивные матчи — это избавляет нас от внутренней необходимости бороться самим. Мы ищем новостей в газетах, а в результате лишаемся способности самостоятельно видеть и не замечаем нового во вселенной. Чего только не придумано, чтобы не думать! Говорят, религия — опиум для народа; но и политический хилиазм, диктатура, демагогия — тоже наркотические средства для народа: они избавляют от ответственности, от личных устремлений, от нелегкой обязанности думать и выносить суждения.

Но возврата нет: если что-нибудь не в порядке, единственное средство — как следует посветить на этот непорядок. Например, когда-нибудь по-настоящему задуматься над тем, как глупы и пусты многие из наших привычных развлечений. Взбунтоваться против средств оглупления, которые мы покупаем в качестве источника забавы или забвения. Понять, что, по сути дела, это недостойно и унизительно. Для всего этого не нужно ничего, кроме здравого разума. В конце концов, мы почти все знаем, что то, чем мы разгоняем скуку, глупо и однообразно; но мы снисходительны и стараемся показать, что и не предъявляем к нехитрому развлечению особых претензий. Однако скажем себе: жизнь, несмотря ни на что, — достаточно ценная вещь, а посему и любые развлечения заслуживают капельку нашей серьезности. Давайте развлекаться всем своим существом, вкладывая в это весь интеллект, и мы увидим, что и для этого нужно мыслить, познавать, что-то мастерить, над чем-то биться, что-то создавать — короче говоря, быть постоянно активным участником жизни, а не всего лишь ее одурманенным зрителем.

Memento

Одна из первых забот каждого диктаторского переворота — начать демонстративную чистку различных потаенных грязных углов только что устраненного режима. Мы видим это и в современной Германии. Разумеется, поводом обычно бывает политическая месть, но, в сущности, речь идет скорее об умелой демагогии. Любой режим старается морально оправдать свое существование тем, что преследует подлинную или мнимую коррупцию, которую перестала охранять власть, к этому времени уже свергнутая. Насколько мы знаем душу толпы, в этом отношении любой режим, какой бы идейной и моральной ориентации он ни придерживался, может рассчитывать на симпатии широких масс. Так хотя бы на первых порах ему удается снискать народное одобрение.

У нас обычно считается государственной осмотрительностью не допускать подозрения, будто где-нибудь что-нибудь не в порядке, будто от какого-нибудь закутка политики или административного управления несет дезорганизацией или коррупцией. Но любое злоупотребление, которое терпят или скрывают, — это желанный капиталец для будущих политических авантюристов или шарлатанов. Мы говорим сегодня о необходимости защищать демократию. Так вот, было бы проявлением высшей государственной мудрости, если бы демократия не предоставляла демагогам самое удобное и апробированное средство, с помощью которого можно легко снискать симпатии народа; если бы она не оставляла незамеченным ни одного нечистого закутка и держала в руках не только меч и весы правосудия, но и хорошую метлу. Это наверняка оправдало бы себя. Дом, в котором нет порядочной метлы, становится грязной трущобой, пригодной лишь на снос. Раздаются призывы к защите демократии; но история не суд присяжных, где можно чего-то добиться трогательными адвокатскими речами. Все на свете, в том числе и демократию, судят не по провозглашенным принципам, а по практическим делам.