Золотой маятник - Андрей Дмитрук

Шимпанзе хорошо знал врача, лечившего цирковых животных, – низенькую смешливую Агату с большой родинкой на щеке, вроде виноградины. Она работала в городской ветлечебнице и являлась в цирк по договору. Однако на микроавтобусе с эмблемой клиники приехала незнакомая докторша, с туго-натуго стянутым хвостом волос и в квадратных очках. Пощупала живот Бонго, спросила, как вела себя обезьяна со вчерашнего вечера, не было ли расстройства желудка… и вдруг заявила, что дело плохо и надо везти зверя в больницу. Вот тут-то наш герой и обмер от ужаса!..

Ах, какая жалость, что не дано людям понимать язык животных! Тем более, что живые твари (все, вплоть до насекомых) отлично разумеют нашу речь… Уж как Эльвира (несмотря на красоту, одинокая) любила своего «малыша», «сыночка», – но и она не восприняла его ужимок и отчаянных выкриков, его судорожного оскала и панического лепета, его попыток то напасть на докторшу, то забиться под диван. В конце концов, видя, что на шимпанзе не действуют ни ласки, ни уговоры, дрессировщица просто прикрикнула на него и спросила врача, нельзя ли как-нибудь «успокоить этого дурака». А очкастая, всё время делавшая вид, что она тише воды, ниже травы, – весьма охотно закивала Эльвире и сказала, что у неё есть такое средство.

Вдвоём с Эльвирой они навалились на Бонго, хоть малого ростом, но сильного, точно грузчик. Удалось продержать его прижатым к полу с четверть минуты, – этого хватило докторше, чтобы вытащить из сумки и всадить в бедро обезьяны заранее заправленный шприц… К своему несчастью, Бонго продолжал видеть и ощущать всё, что творилось вокруг, только не мог теперь шевельнуть и пальцем. Эльвира с очкастой донесли его до микроавтобуса. Тут бедного troglodytes’a ждал новый приступ страха: рыжий здоровяк-водитель, одетый, как и докторша, в тёмно-зелёное, излучал те же хищные желания, что и очкастая, и давешний человек в цирке. Глядел пристально, цепко, словно забираясь внутрь. А за ними всеми вставал большой тёмный хозяин…

Они хотели увезти шимпанзе с собой, и вовсе не в больницу. И это утреннее отравление – тоже наверняка их дело!.. Бонго хотел сказать обо всём этом, крикнуть Эльвире, охраннику Эду, всем цирковым, что столпились вокруг «скорой» и сочувственно смотрели, как увозят шимпанзе, – хотел, но не издал даже писка, не моргнул выпученными глазами.

Эльвира, конечно, набивалась поехать в больницу вместе с Бонго, однако докторша возразила. Видя рядом с собой или даже чуя через стену свою подругу, – шимпанзе будет волноваться, мешать врачам и сёстрам проводить необходимые процедуры. Уж она-то, опытный ветеринар, знает повадки больших приматов, – слава Богу, обслуживает и зоопарк!.. Да и вернётся «парень» очень скоро, ещё до вечера. Деньги? Нет, что вы, потом, – после лечения…

Дрессировщица не спорила, признавая правоту очкастой. Они с Бонго столь близки, что наверняка будут беспокоить друг друга…

На прощание Эльвира зацеловала шимпанзе и обмочила его слезами. Докторша, пристроив его на слишком большой койке в салоне, пристегнула ремни; рыжий водитель дал газ…

Бонго в ветлечебнице не бывал, но слышал от той же Агаты, что клиника буквально в двух кварталах от цирка. А сейчас машина уезжала всё дальше и дальше, петляла по улицам. Шимпанзе не видел, где они едут, стёкла с регулируемой прозрачностью были затемнены, – но иные чувства подсказывали: вот выехали за город; вот устремились по прямому, словно коридор, шоссе… Конец, конец бедной его головушке! Не смерти ждал четверорукий ясновидец, но чего-то, пожалуй, ещё худшего: сначала – страданий в белой, ледяной, стеклянной комнате, а затем – непостижимого, всеохватывающего рабства, при котором его будут водить на незримой цепи, и каждый шаг в сторону принесёт новые муки…

И вдруг ощутил Бонго прикосновение надежды. Почти незаметное, но всё же…

Он начинал чувствовать пальцы ног.

Видно, не самым сильным «успокоительным» напичкала его докторша, а может, время действия не рассчитала, – но стал проходить паралич!

Теперь уже Бонго хотелось одного: чтобы подольше не оканчивалась поездка. Очкастая хоть и сидела рядом, но не слишком часто оглядывалась на пленника. Она была уверена и в лекарстве, и в ремнях, притягивавших обезьяну к койке. Однако наш герой, хотя и мог уже слегка шевелить конечностями, оставался неподвижен, точно мумия. Он ждал, пока чувствительность вернётся ко всем мышцам; пока проснутся для действия плечи и колени. И Бонго, тренированному циркачу, удалось сохранить окаменение до тех пор, пока он не обрёл своё тело готовым к внезапному броску.

Впрочем, бросок не мог быть бессмысленным. Судя по ровному покачиванию машины, по тишине снаружи, они всё ещё мчались безлюдным шоссе. Бежать было некуда. Этой дорогой они с Эльвирой когда-то добирались от аэропорта до города; шимпанзе помнил, что по обе стороны расстилались поля. На равнине обезьяну догонят в два счёта… Что же делать, чего дожидаться?!

Тут машина остановилась.

И Бонго вспомнил, что, когда они год назад ехали в город, автомобиль, присланный цирком, тоже притормозил здесь. На железнодорожном переезде.

Значит, опущена косо-полосатая палка, которая не даёт проехать. И машинам надо стоять, пока не прогрохочет мимо что-то громадное, длинное, пышущее жаром… Эльвира говорила, это поезд, он возит людей и грузы в дальние края.

Вот и сейчас: ложная докторша с водителем, должно быть, ещё не слышат, но уже дрожит земля, гудят стальные полосы на насыпи, чуя приближение тяжёлых колёс. Поезд идёт. Ближе… ещё ближе… пора!

Очкастая и вскрикнула-то поздно, а вскочив, так бахнулась головой о низкий потолок, что упала. Делом мгновений, неуловимых для человеческого глаза, было для Бонго: выскользнуть из-под ремней (это людям они были бы тесны!), прыжком одолеть расстояние до задней двери, дёрнуть ручку, и… Он был свободен!

Мимо шлагбаума и в самом деле шёл голубой поезд, посверкивая цепью окошек. Не найдя лучшего варианта для бегства, Бонго вихрем пронёсся по дороге и, вложив все силы в несколько прыжков, очутился сначала на сцепке вагонов, а затем на крыше одного из них.

Однако беды на том не кончились. Не теряя времени, «скорая помощь» сорвалась с места и по грунтовке, шедшей рядом с рельсами, стала догонять. Оттого беглец резво поскакал по крышам вагонов, то и дело свешиваясь на стороны – нет ли открытого окна? И нашёл-таки! Мохнатым пауком ворвался в служебное купе, – с воплем шарахнулась проводница, уронила поднос, заставленный стаканами.

Пробежав мимо нескольких дверей, за которыми слышался говор, до смерти напугав ещё какого-то старика, курившего у окошка, Бонго влетел в тамбур… и окончательно понял, что поезд для него – не укрытие. Через секунду открылась толстая дверь, и вошла шумная подвыпившая компания из вагона-ресторана. Счастье, что был приотворён туалет, – шимпанзе пулей влетел туда и притаился…

Ещё большим везением оказалось, что никто из гуляк не зашёл вслед за обезьяной, облегчиться. С хохотом проследовали дальше.

Машина, следовало думать, мчалась по просёлку справа от путей. Значит, придётся выпрыгнуть налево. Но куда? Кругом всё ещё открытая равнина; поля, после уборки подобные небритым щекам; ограды и кровли ферм, желтеющие лесополосы. Мелькнула бензоколонка… не то! Негде укрыться от погони!..

Бонго уже начало охватывать отчаяние, когда они въехали в другой город.

Мелькавшие мимо дома с перспективами прорубленных в их массе улиц нежданно приободрили: вот простор для бегства и пряток! К тому же, исчезла машина преследователей; наверное, не было прямого проезда рядом с путями… Прыгать, что ли? Но окна тамбура были наглухо задраены.

В этот момент дверь снова распахнулась, и из-за неё волной смрадного холода ударил страх.

Они уже знают, что обезьяна в поезде. Наверное, доложила эта парочка из «скорой помощи», – а может быть, пассажиры, напуганные Бонго. Не важно. Главное другое – то, что мужчина в фуражке, с блестящими пуговицами на одежде, держит наготове брезентовый мешок, а за ним маячит ещё кто-то, с верёвкой в руках. И с другой стороны, из вагона, крадутся – хватать, вязать…

Не дождётесь!

То ли в цирке научился Бонго этому отчаянному приёму, то ли унаследовал его от дедов-прадедов из африканской гилеи[1], а может быть, и сам додумался в миг величайшей опасности, – но, свернувшись тугим мячом, ударил, будто снаряд, мужчин с мешком и верёвкой в межвагонном переходе, – оба с криком отшатнулись.

Он влетел наугад в соседний вагон. Дверь купе отодвинута? Отлично! Там ещё кого-то, неловко преградившего путь, цапнул зубами за руку – слава всем лесным богам, окно было опущено, – и под дружный хор криков и брани выпрыгнул вон из поезда…

…приземлившись на все четыре точки посреди торгового порта.

Распахнувшееся пространство, ход огромных механизмов и могучий шум заставили прижаться к бетону… Шимпанзе, конечно же, понятия не имел, что такое корабли, тесно стоящие у стенки; почему вертятся клювы подъёмных кранов, зачем бегают автокары и какие грузы лежат в тюках, контейнерах или просто грудами навалены на площадках. Всё это была непостижимая путаница, подвижный и громозвучный шифр, в котором знаками препинания служили великанские гудки… Но то самое глубинное чутьё, которое помогало нашему герою отличать добрых людей от злых и предвидеть будущее, – чутьё подсказывало теперь: здесь – ворота в родной, давно потерянный мир!