Столичные каникулы - Джанет Дейли

Зная, что и сама она способна на такие подвиги, Джоселин снова сунула ноги в туфли, проигнорировав их ноющую от усталости боль.

Сильный воздушный поток от вращающихся лопастей вертолета сбивал с ног находящихся неподалеку журналистов. В воздухе закружились безжалостно сорванные с деревьев осенние листья. Грейди Такер стоял чуть в стороне от своих коллег, но достаточно близко для того, чтобы понять, что он – один из них.

Это был высокий, худощавый человек с грубоватыми, заостренными чертами лица, привлекательный своей самобытностью и манерой непринужденно держаться. Летний загар надолго въелся в его кожу, исключив любую возможность проявления офисной бледности. Сильный ветер, искусственно созданный вертолетом, взъерошил его густые каштановые волосы, выгоревшие на солнце, приукрасив не в лучшую сторону его и так слегка помятый вид.

На Такере был твидовый пиджак с декоративными кожаными заплатами на локтях, из-под которого выглядывал желто-коричневый пуловер, немного полнивший его сухощавую фигуру. Карманы его пиджака оттопыривались от многочисленных предметов, всегда ему нужных: блокнота, ручек и карандашей, курительной трубки, кисета для табака, забытых обрывков бумаг и случайно оставшихся скрепок, нескольких печений для собаки, старого теннисного мячика и кипы почтовых марок. Кроме того, в карманах пиджака Такера завалялись квитанция из прачечной, в которую он заходил на прошлой неделе, коробки спичек и масса других вещей, которые, по его мнению, могли ему понадобиться или о существовании которых он просто забыл.

В целом Такер производил впечатление слегка небрежного и явно скромного человека. К довершению этого образа недоставало только россыпи веснушек.

В нем сочетались природная естественность и робкие попытки придать своей внешности ухоженный вид. Однако за этим неброским фасадом скрывался глубокий, проницательный ум, который выдавали глаза цвета ореховой скорлупы.

Такер не мог точно сказать, что привело его в тот день на Южную лужайку. Несмотря на то, что политика была его любимым коньком, обитатели Белого дома нечасто были героями его газетной колонки. И конечно, ему не нужен был и комментарий для завтрашнего номера; все, о чем стоило написать на этой неделе, было уже написано.

Главным образом он пришел из-за того, что ничего лучшего в этот день не предвиделось, да и что-то словно тянуло его сюда. А Такер старался всегда следовать своей интуиции, во многом благодаря которой его жизнь не превратилась в сплошную невыносимую им рутину. Хотя в последнее время у него появилось подспудное чувство, что он все-таки в ней погряз.

Пилот вертолета заглушил двигатель, после чего на лужайке стало значительно тише. Не дожидаясь, когда лопасти машины остановятся, агенты спецслужб, пригнувшись к земле под воздействием воздушного потока, оцепили вертолет.

Радостное предвкушение охватило ожидающих журналистов. Похожее оживление почувствовал и Такер, хотя он был всего лишь случайным наблюдателем.

Как только дверца вертолета распахнулась, толпа репортеров, фотографов и телеоператоров хлынула вперед. Пытаясь преодолеть преграду, которую представляли для них силы безопасности, они не стеснялись в средствах для достижения цели. Губы Такера изогнулись в кривой улыбке, вызванной алчностью его коллег.

Не вытаскивая рук из карманов потертых джинсов, он сделал несколько неторопливых шагов вперед, чтобы было лучше видно. Затем принял позу, напоминающую аиста, перенеся вес на одну ногу, при этом согнув другую, и стал наблюдать за развертывающимся на его глазах цирком.

Когда президент вышел из вертолета, со всех сторон незамедлительно послышались щелчки и жужжание камер. Не обращая на них внимания, Такер впился глазами в Хэнка Уэйкфилда.

На первый взгляд президент выглядел как любой другой успешный бизнесмен, возглавляющий собственное дело. Одет со вкусом: сшитый на заказ строгий темный костюм безупречно сидел на его атлетической фигуре. Серебряные нити в волосах придавали ему изысканный вид, а в его лице было достаточно сдержанности, что, несомненно, отличало его от кинозвезды.

Лично сам Такер признавал, что Генри Эндрю Уэйкфилд выглядит так, как и должен выглядеть настоящий президент. Более того, в нем было нечто такое, что не поддавалось объяснению – какая-то внутренняя сила и магнетизм, которые невольно побуждали людей обращаться к нему в трудные минуты, словно он один знал ответы на все вопросы. И это доказал высокий рейтинг Уэйкфилда на избирательных участках, где ему выразили полное доверие.

Уэйкфилд бросил взгляд на журналистов.

– Спорим, что он не подойдет к нам? – сердито проворчал стоящий неподалеку от Такера корреспондент из агентства Ассошиэйтед Пресс Фил Эйкинс.

– С чего ты взял? – взглянул на него с любопытством Такер.

– Потому что он посмотрел на нас, – пробормотал Эйкинс, никогда не терявший президента из поля зрения. – Когда он так делает, то практически никогда не отвечает на наши вопросы, предоставляя нам самим делать выводы по языку его жестов или выражению лица. Ну, ты знаешь, что-нибудь вроде: «Сегодня президент выглядел уверенным или казался озабоченным или утомленным». Выбирай!

Такер сочувственно улыбнулся:

– В таком случае тебе лучше обойтись фразой «без комментариев».

– Не учи ученого, – пробурчал в ответ корреспондент.

Президент повернулся к открытой дверце вертолета. Едва заметная улыбка тронула его губы, когда оттуда вышла Джоселин. Увидев ее, Фил Эйкинс с усмешкой взглянул на Такера.

– Ну конечно, и Джоселин тут как тут, – обрадовался Эйкинс. – Теперь можно расслабиться – написать о ней гораздо проще. Любое эксклюзивное сообщение о дочери президента всегда на вес золота.

Такер перевел взгляд на дочь президента. Джоселин Уэйкфилд была довольно высокая, всего лишь на три дюйма ниже отца, рост которого составлял ни много ни мало шесть футов. При этом она казалась чересчур худой, однако Такер, который видел достаточно много ее фотографий, понимал, что под строгим деловым костюмом скрывается красивое тело. Ярко-синий цвет костюма «первой дочери Америки» прекрасно сочетался с ее светлой кожей и великолепными рыжими волосами, натуральный оттенок которых не смог бы воспроизвести ни один парикмахер в мире.

За последние три года Такер видел Джоселин Уэйкфилд десятки раз, но всегда, как и теперь, на расстоянии. Ее одежда и прически менялись в зависимости от случая, но во что бы ни была одета Джоселин и как бы ни были уложены ее волосы, во всем чувствовался вкус, элегантность и природное обаяние. Ее нельзя было заподозрить в наигранной серьезности, ложной скромности или скрытности. Голова дочери президента всегда была приподнята, а улыбка – теплой и дружелюбной, благодаря чему Джоселин казалась открытой. Для многих американцев интриги, фальшь и Джоселин Уэйкфилд были несовместимыми понятиями.