Зима в горах - Джон Уэйн

При этом большую роль играет описание места, где развертываются события, ландшафта, прежде мало интересовавшего художника-карикатуриста.

Писатель внимательно всматривается в валлийский пейзаж И находит очень тонкие приемы для передачи его эмоционального воздействия. Темно-синие недобрые горы, крутые дороги и дорожки, старые сланцевые отвалы, словно охраняющие убогие лачуги от злых духов темной ночи, кроваво-красные закаты, переливы цветов на восходе. Видишь и почти ощущаешь краски времен года — осени, зимы, наступающей весны; часов дня — в особенности сумерек и рассвета. Природа в «Зиме в горах» не просто фон, она активно участвует в происходящем, многое объясняет и прежде всего, конечно, характеры людей, которые больше других занимают пишущего: Гэрета, его слепой матери, поэта Мэдога, шоферов Айво и Гито. Такими, какие они есть, их сделали условия их жизни, их история, но и природа края, в котором они родились и выросли, по праву называя его своим.

Как и все большие мастера слова XX века, Уэйн лаконичен. Писатель работает в традиции Теккерея, требовавшего от подлинного художника тем большей сдержанности, чем глубже драматизм того, что он изображает.

Портрет Гэрета, точно сколоченного из дуба и железа, замкнутого и молчаливого, — одна из больших удач Уэйна. Как и портрет его слепой матери, стойкой и мужественной, как и ее сын. Такая же удача — описание их жилища в горах, скорее лачуги, чем дома, безупречно опрятного и столь же гордого в своей чистоте, как горды живущие в нем свободолюбивые бедняки. Ключ к психологии Гэрета — человека, у которого учатся выдержке и стойкости, — спрятан в эпизоде из раннего детства, рассказанном самим Гэретом. Его учил мужеству отец — независимый труженик, коренной валлиец, учила потом целая жизнь лишений и борьбы с неблагоприятными обстоятельствами. В автобусе для Гэрета вся жизнь. Он любит его, как живое существо. К тому же утрата автобуса означает для него и матери нищету.

Когда Гэрет, после многих месяцев совместной работы с Роджером в молчании и скрытности, наконец рассказывает новому другу о себе и своей нелегкой жизни, Уэйн комментирует его рассказ описанием ландшафта. «Этот клочок земли обрабатывал еще мой отец», — говорит Гэрет Роджеру. И Роджер мысленно представляет себе: «…тощий пласт земли на скалистом грунте, репейник, чертополох, неумолчное завывание ветра в расщелинах скал. Нищета, голод, нескончаемый труд и взамен ничего, кроме величия гор, благородных очертаний залива да веселого изящества горных цветов, каким-то чудом расцветающих на этой бесплодной земле каждое лето».

Среди изобразительных средств Уэйна особенно большое место занимает игра света и красок. Порой она приобретает аллегорическое значение пли помогает прочесть подтекст. Так, когда Роджер покидает хижину Гэрета поздно ночью, он, оглядываясь на дом, видит: «В окнах все еще горел свет и тут же погас. Безмолвная черная громада отвала все так же нависала над домом, как нависала сотню лет назад».

Когда дружба между Роджером и Гэретом еще больше теплеет и англичанин приходит к валлийцу в освященный для обоих вековой традицией день рождества, смена красок и света досказывает многое из того, что писатель оставляет намеренно недосказанным.

Близится вечер. Закончился скромный праздничный ужин, и приятели сидят молча, погруженные в свои мысли. «Закат разгорался. Нежно-розовые оттенки сгустились, и на беленой стене за спиной Гэрета… расцвел ярко-багряный квадрат окна. Поднимая свою кружку, Роджер увидел, что на его руке играют те же багряные блики». Предстоят нелегкие дни. И может пролиться кровь. Тихий рождественский вечер таит в себе предвестье близкого будущего.

Иное настроение окрашивает финал романа. Фэрнивалл, обновленный и полный радостной бодрости, уже не прежний одинокий бродяга на смутных путях неясного существования, а человек, нашедший свое место в жизни и верных друзей, по-новому видит окружающую местность и людей, и даже сумрачные горы. Он окидывает последним взглядом свое жилище: «Все здесь выглядело совершенно так же, как в тот день, когда он впервые увидел эту часовню. И только горы, сверкавшие обновленным убранством, напоминали о новой жизни, которая была ему здесь дарована».

Семь лет назад Уэйн отметил свое сорокалетие. Уже тогда и следа не осталось от той анархической «рассерженности», которая владела им в середине 50-х годов. Но пришла «рассерженность» другая — более зрелая и целенаправленная, как у Роджера Фэрнивалла, «ввязавшегося» в борьбу Гэрета, Айво, Гито и Мэдога — валлийских патриотов. И если Роджер, конечно, и не автопортрет, связь этого образа с Уэйном невозможно не заметить. Как нельзя недооценивать значение «воспитания» Роджера в горах Северного Уэльса.

Это «воспитание» происходит не сразу, как и все в валлийской эпопее Уэйна. Оно начинается тогда, когда столичный интеллигент внезапно ощущает отвращение к комфортабельной гостинице, в которой он остановился. «…Этот отель с его мещанским комфортом… был до ужаса тривиален. А вот Гэрет и его автобус — здесь была настоящая жизнь, здесь таилась трагедия».

Роджер томится одиночеством или, точнее, отсутствием связи О окружающими людьми, их борьбой, их заботами. Впервые он мучительно ощущает это одиночество, проходя однажды мимо часовни, где собираются прихожане: «Роджеру захотелось присоединиться (подчеркнуто мною. — В. И.) к ним — просто для того, чтобы постоять на людях и вместе с ними принять участие в чем-то таком, что хотя бы на время поднимет их и его вместе с ними над острыми зазубринами личных забот». Но подобное «соучастие» его, понятно, но устраивает. Он продолжает искать и наконец находит то, к чему всю жизнь тянулся — «большее небо» (которое искал, но не мог найти Джири, герой «Меньшего неба»), настоящую жизнь.

Щемящая тоска, неудовлетворенность и одиночество отступают. Постепенно рождаются новые чувства и настроения — счастье признания людьми труда и осознанной цели в жизни.

Товарищество, не испытанное никогда прежде, ощущается Роджером острее, чем любовь Дженни. Недаром оно и рисуется в значительно более теплых красках, и художественно сильней и убедительней.

Высшая стадия «воспитания» Роджера — ощущение им боевого духа, радости борьбы за правое дело — «лучшего, что есть в жизни».

Впервые в творческой биографии Уэйна в романе «Зима в горах» появляется попытка нащупать какую-то — пусть еще смутную — положительную программу. Споря с Марио о самоуправлении, Роджер говорит: «Мне угодно, чтобы все люди были равны, свободны и доброжелательны». Самоуправление для него «искусственная проблема». Реальны же — «жестокость, алчность, тирания, власть богатых, которые могут припереть бедняка к стене…»

Писатель разделяет гнев и убеждения нарисованного им английского интеллигента. Этот роман лишен грусти, столь острой в его предыдущей книге «Меньшее небо». Может быть, потому, что сам Уэйн нашел выход к большему небу, оставшемуся для героя того романа заказанным. И прежде всего на путях преодоления одиночества.

Как бы дальше ни пошло развитие Уэйна (сложна обстановка, в которой он живет и пишет), «Зима в горах» заслуживает внимания и вызывает живой интерес и как значительное произведение современной английской прозы, и как человеческий документ, помогающий лучше понять ее автора.

Он проявлял настойчивость в желаньях

И к цели с бурным мужеством стремился,

Но одиночество с ума его сводило.

Твердыни гор, как облака, сияли.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Человек с лопатой нагнулся и сбросил землю на гроб Джеффри. Он явно спешил поскорее засыпать могилу и перейти к следующей. Люди все время умирают — прохлаждаться некогда.

Роджер смотрел вниз на блестящий гроб. Еще одна лопата земли с громким стуком упала на крышку. Если бы Джеффри лежал живой в этом ящике с медными ручками, от такого грохота у него заныли бы барабанные перепонки.

Пора было уходить. Но прежде надо бы вернуть себя к реальности, избавиться от ощущения, что все это во сне. Он только сейчас понял, что ни слова не слышал из заупокойной службы. Ее служил кладбищенский капеллан, или как там его зовут, не поддающаяся описанию личность с крючковатым носом. Роджер вдруг обнаружил, что капеллан все еще стоит рядом.

— Никто больше не придет прощаться с покойным, мистер Фэрнивалл? Вы один?

— Да, я один.

— Покойный был вашим единственным братом?

— Он был моим единственным родственником, если не считать двух троюродных тетушек, которые живут где-то на западе. Родители наши погибли во время войны.

— Как печально, — произнес священник профессионально сочувственным, приглушенным голосом. Длинный нос его уныло смотрел вниз, так что казалось, в холодную погоду с него должно капать.