Оперативная карта - Лев Сергеевич Овалов

class="p1">— На Озерне, повыше омута, над поповским перекатом, вверх, в березняк, за кустами… Умеешь по-перепелиному? — Он втягивает губы и певуче нащелкивает тонкий перепелиный клич: — Пить-пить-пить! Пить-пить-пить! — Сперва длинное «пить» и затем два коротких.

Славка повторяет, но у него так не получается. За окном раздается тарахтенье дрожек.

— Есть кто? — слышится властный голос.

Степан Кузьмич вскочил… Знакомый голос!

Вошел высокий небритый человек в потертой солдатской шинели и черной суконной шапке-ушанке, подбитой заячьим мехом.

Быстров вытянулся.

— Афанасий Петрович?! Здравствуйте, товарищ Шабунин!

— Здравствуйте, Степан Кузьмич… — Приезжий взглядом обвел комнату. — Где же все?

— Нормально, за околицей…

— А это кто?

Шабунин оценивающим взглядом посмотрел на мальчика.

— Руководитель местной коммунистической молодежи.

Шабунин слегка улыбнулся.

— Не мал?

— Мал, да дорог, — серьезно ответил Быстров. — А вы к нам каким образом?

— Поделили уезд и разъехались, хотим знать, что оставляем и что найдем.

В комнате темнеет. На стенах белеют пятна. Плакаты Быстров эвакуировал вместе с бумагами исполкома.

Слава сжался в комок, ему очень хочется остаться. Шабунин опустился на диван, кивнул Быстрову:

— Докладывайте обстановку.

— Документы отправлены под Тулу с секретарем исполкома. Учителя предупреждены, занятий не начинать… Население тоже. В случае, кто подастся к деникинцам, ответит по всей строгости…

Шабунин нетерпеливо перебил:

— Ну, а сам, сами? Коммунисты эвакуировались?

Быстров нахмурился.

— Непроявившие себя оставлены по домам.

— А проявившие?

— Собраны в кулак. Отрядик сформировали…

— Что будете делать?

— Появляться то здесь, то там. Советская власть не кончилась. Не давать жизни дезертирам. Нападать на мелкие части противника…

Шабунин пристально посмотрел в окно. Кто-то кричал визгливо, жалобно: то ли кого бьют, то ли оплакивают. Быстров не обращал внимания на крик, и Шабунин отвернулся от окна.

— Уверены, что Советская власть не кончилась?

— Уверен.

— И я уверен.

Славка слушал как завороженный и думал: «Вот что делает людей коммунистами: доверие и уверенность. Доверие и уверенность приносят победу в самых невероятных обстоятельствах…»

Шабунин сжал губы, покачал головой, точно не слышно сказал что-то самому себе, и лишь потом обратился к Быстрову:

— Должен сказать, что положение весьма катастрофическое. — Сердито посмотрел на Славку, точно тот во всем виноват, и пригрозил ему: — А ты слушай да помалкивай, мы языкастых не любим.

Его учили помалкивать, но лишь много позже узнал он, что не болтать языком и жить молча — совсем неравноценные вещи.

— …Малоархангельск мы сдадим. Сдадим Ново-силы И Орел, вероятно, сдадим. Фронт откатился к Туле. Но Тулу не сдадим. Это не предположение. Так сказал Ленин. Они рвутся к Москве, но мы отбросим их и погоним, и чем меньше перегибов с крестьянами, тем скорее погоним…

Быстров тряхнул головой, льняная прядь наползла на глаза, рукою взъерошил волосы.

— Разрешите обратиться к уездному комитету партии?

— Обращайся, — Шабунин поморщился. — Знаю, что скажешь, и наперед говорю: отказ.

— Много коммунистов ушло в армию?

— Кого послали, но кого велят и придержать. Сейчас тут — тот же фронт… Требуется разумное равновесие.

Быстров с надеждой в голосе сказал:

— Архив отправлен, исполком эвакуирован, к появлению врага все подготовлено. Разрешите на фронт? Афанасий Петрович, я очень прошу!

— Нет, нет, — сухо обрезал тот, — мы не можем оголять тыл. В армию всем хочется, а отодвинется фронт, кто здесь останется?

Молча протянул Быстрову руку, подошел к дивану, протянул руку Славке и сказал:

— Ну, я пошел.

Втроем вышли на крыльцо. На козлах тарантаса дремал парень в брезентовом плаще.

— Селиванов!

Парень встрепенулся, задергал вожжами.

— Давай в Покровское.

На речке кто-то стучал вальком, девка или баба делает свое дело, полощет белье.

— Все нормально, — негромко сказал Шабунин и, сидя уже в тарантасе, озабоченно спросил: — А как ваши люди, Степан Кузьмич, вы в них уверены?

Вместо ответа Быстров сунул в рот два пальца и свистнул. Тотчас же издали послышался ответный свист, конский топот и чьи-то голоса.

Шабунин обернулся: из-за дальних изб к волисполкому мчалось несколько всадников.

— Прямо как в иллюзионе, — сказал Шабунин, — но запомните: здесь вам придется хватить лиха не меньше, чем на фронте.

— Это, конечно, что и говорить… — вздохнул Быстров.

— Ну, вот и договорились, — Шабунин легонько хлопнул кучера по плечу. — Поехали.

— Кто это? — спросил Слава, когда они отъехали.

— Секретарь укома. Серьезный мужик… А ну, как кричат перепела? — повернулся Быстров к мальчику. — Давай, давай!

Слава подумал, что это очень уж неконспиративно, но подчинился приказу:

— Пить-пить-пить!

И задохнулся от жуткого предчувствия опасности.

3

День стоял удивительный, солнечный и в то же время прохладный, какие бывают только в бабье лето. В открытое окно библиотеки народного дома вместе с неясными сельскими шумами лилось жужжанье запоздалой пчелы, еще собирающей нектар с последних осенних цветов.

Здесь же пахло старым устоявшимся деревом и благородною книжною пылью библиотечных шкафов.

Слава сидел в громадном кресле павловских времен, вплотную придвинутом к окну. На коленях у мальчика лежали книги. А за спиной вздыхал заведующий нардомом, бывший адвокат Андриевский. Он все пишет. Интересно, кому? О чем? Наверное, письма родственникам в Санкт-Петербург, как неизменно зовет он Петроград? Мол, живы, не беспокойтесь, все хорошо… А может быть, заговорщицкие письма? От него этого можно ждать, не любит он Советскую власть… Думая об этом, Слава смотрит в окно на синее небо, на застывшие деревья в саду. Тургеневский день. День из какого-нибудь романа. Из «Рудина» или «Базарова». Впрочем «Базарова» не существует. «Отцы и дети». Отцов и детей тоже не существует. Андриевские не отцы, и Ознобишины им не дети…

Слава вздрогнул, услыхав знакомый голос.

— Что это вы тут пишете, Виктор Владимирович?

Слава поднял голову над спинкой кресла. В дверях библиотеки стоял Быстров, похлопывая ременным хлыстиком по запыленным сапогам. Думают, что он уехал, а он не уехал — ездит себе по волости, появляется то тут, то там, даже вот в нардом заглядывает.

Быстров бросил небрежный взгляд на Славу.

— А, и ты здесь…

И снова спокойно и негромко спросил Андриевского:

— Что пишете?

Андриевский встал.

— Письма.

— Интересно…

Быстров протянул руку, и… Андриевский подал ему дрожащей рукой сероватый листок.

— Мечтаете вернуться в Петроград? — Быстров вернул письмо. — Не советую.

— Я вас не понимаю.

Быстров сел, и Андриевский, немного подумав, тоже сел.

— Проезжал мимо, нарочно завернул предупредить, — сказал Быстров.

— Я весь внимание.

— Вы газеты читаете?

— Иногда.

— О положении на фронте осведомлены?

— Приблизительно.

— Н-да, положение того… — Быстров испытующе посмотрел на Андриевского. — Может случиться, Деникин докатится и до нас…

— Когда?

— Не торопитесь, может, и не докатится. А если докатится, то ненадолго. На всякий случай я и хочу вас предупредить…

Андриевский спросил, стараясь не встречаться