Как решаются нравственные вопросы французской драмой - Петр Бибиков

Съ другой стороны, посмотрите чтó за молодой рыцарь выведенъ на сцену, съ которымъ придется вступить мужу въ бой; вѣроятно мы увидимъ что – нибудь въ pendant къ женскому капризу и легкомыслiю. И разумѣется, что подобный герой или jeune premier выведенъ не съ тою цѣлью, чтобы уличить очерченное семейное благополучiе. Начнемъ съ того, что прiемы имъ употребляемые для прiобрѣтенiя симпатiи молодой женщины, по истинѣ удивительны, какъ напримѣръ притворное паденiе въ обморокъ, и прямо говорятъ, чтò это за господинъ. Въ противномъ случаѣ была бы бѣда. Вообразите публику, которая съ сочувствiемъ взглянула бы на это лицо комедiи? Что было бы съ бѣднымъ мужемъ, съ его великодушiемъ, довѣрчивостью и во всѣми добродѣтелями, что было бы съ семейнымъ счастiемъ, съ покойнымъ, невозмутимымъ сномъ буржуа?

Наконецъ съ третьей стороны, посмотрите во чтó обращено чувство женщины къ молодому человѣку. Назвать его любовью, естественнымъ и законнымъ стремленiемъ, было бы тоже опасно. Инстинктивно публика догадалась бы, что положенiе лицъ комедiи просто, невыдумано и должно было быть необходимымъ слѣдствiемъ всей обстановки замкнутой жизни, неимѣющей ни интересовъ, ни содержанiя. Такъ это правда, подумалъ бы буржуа, что пустили въ ходъ всѣ эти такъ называемые теорiи и утопiи? Чтобы сохранить мое благополучiе и человѣческое достоинство, нужно жить какою – то иною жизнью; недостаточно благосостоянiя и комфорта, которымъ я окружилъ себя и жену, недостаточно сельской, патрiархальной жизни, домашняго очага. Все это оказывается несостоятелнымъ при первомъ столкновенiи съ живымъ чувствомъ, съ здоровою мыслью, съ дуновенiемъ какой – то иной атмосферы. Нехорошо было бы, еслибы роль эту приняла на себя любовь; мѣщанское счастье не выдержало бы; буржуа остался бы недоволенъ ни комедiей, ни авторомъ, ни главное самимъ собою. И вотъ чувству придается сначала легкiй, потомъ густой оттѣнокъ чувственности.

На этой почвѣ и спору быть не можетъ. Какъ! женщина ради чувственнаго влеченiя играетъ семейнымъ благополучiемъ, счастiемъ мужа, его спокойствiемъ и честью! Да какая же нравственность проститъ, оправдаетъ преобладанiе животныхъ инстинктовъ въ существѣ, одаренномъ разумомъ и свободной волей? Теперь смѣло можно вооружиться мѣщанской нравственностью, съ полною надеждою на успѣхъ и побѣду. Какой же человѣкъ рѣшится покрыть свою голову позоромъ и принять на себя защиту чувственной склонности?

Какъ же тутъ не задуматься, читатель. Сами вы видѣли, какiя метаморфозы принимала основная мысль писателя. Съ полнымъ великодушiемъ соглашаетесь вы простить ему неумѣстное заглавiе, неимѣющее никакого ни логическаго, ни художественнаго отношенiя къ содержанiю пьесы; предъ вами довольно опредѣлительно ставится вопросъ иного рода, пожалуй хоть подводный камень буржуазнаго благополучiя, вопросъ, который вдругъ насильственно и цинически преобразуется въ оскорбительное для бѣдной женщины: on ne badine pas avec l’adultère. Зато какое обширное поле открыто для обнаруженiя душевнаго величiя и семейныхъ добродѣтелей мужа! Онъ положительно не вѣритъ ни въ разрушенное свое счастье, ни въ возможность измѣны со стороы жены. Какихъ трудовъ стоило друзьямъ уговорить его выѣхать изъ дому, чтобы возвратиться врасплохъ ночью и собственными глазами убѣдиться въ своемъ несчастiи; такъ и чувствуется вами, что по собственной, благородной природѣ своей онъ неспособенъ на такой низкiй подвигъ, – все это напускное.

Впрочемъ все взваливши на плечи бѣдной жертвы и на ея чувственность, Сарду, какъ впрочемъ и слѣдовало ожидать, не могъ не видѣть, что для полнаго достиженiя задуманной цѣли надобно положить границы самой этой чувственности, хоть бы это стоило новой измѣны самому себѣ. Поставить минуту рокового свиданiя за кулисами – избави – богъ: публика богъ – знаетъ что подумаетъ, пожалуй и сомнѣваться станетъ. Гораздо лучше выставить сцену ночного свиданiя предъ ея глазами и борьбу долга съ чувственнымъ стремленiемъ остановить вовремя, когда послѣднее станетъ одерживать верхъ. Никакого сомнѣнiя не останется въ впечатлѣнiи зрителя: вѣдь не можетъ же подумать онъ, чтобы авторъ такiя скандалезныя вещи рѣшился выставить предъ его глазами. Спасибо здѣшней талантливой артисткѣ, которая, рѣшившись пожертвовать правдой всей пьесы, поняла вторую мысль автора и уже не хотѣла измѣнять ей. Мнѣ случилось слышать такое мнѣнiе: «да изъ – за чего же вся эта катавасiя и почему пьеса поступила въ разрядъ неудобосмотримыхъ для дѣвицъ? вѣдь между ними ничего особеннаго не случилось.» Такимъ образомъ въ головѣ публики хотя и созрѣло рѣшенiе qu’on ne badine pas avec l’adultère, но все было прiостановлено вовремя, ничего особеннаго дѣйствительно не случилось; нравы не вышли изъ приличiя, нравственность осталась чистою и незапятнаною и публика получила только хорошiй примѣръ въ поученiе. Весь дальнѣйшiй ходъ пьесы и психическiе, въ высшей степени интересные мотивы покрыты такой же легой дымкой и подкурены благоуханiями, безъ которыхъ немыслима французская комедiя нашего времени. Что думаетъ неожиданно врзвратившiйся мужъ послѣ той сцены, въ которую любовникъ жены его прыгаетъ съ балкона? разсѣялись ли его подозрѣнiя, убѣдился ли онъ въ невинности жены? Въ какомъ состоянiи его жена? увѣрена ли она, что мужу что – либо извѣстно, оскорблена ли она его шпiонствомъ? – все покрыто приличнымъ сомнѣнiемъ, публика находится въ совершенномъ невѣдѣнiи. Но автору до этого нѣтъ никакого дѣла; главная цѣль достигнута, публикѣ дана острастка и толстый буржуа многозначительно взглядываетъ на свою супругу, какбы говоря ей: «понимаешь ли къ чему ведетъ легкомыслiе и нарушенiе долга? смотри же у меня!» – и спокойно засыпаетъ, увѣренный въ дѣйствительности урока, заданнаго въ тотъ вечеръ его женѣ.

Можетъ – быть возразятъ мнѣ, что такое гуманное по мнѣнiю г. Сарду обращенiе мужа съ женою, эта щепетильность при выраженiи подозрѣнiй, это человѣческое желанiе обойти тяжолое объясненiе, которое по нашему мнѣнiю не можетъ быть честнымъ, если не будетъ прямымъ, вытекаетъ, какъ плодъ нашей цивилизацiи изъ его рыцарскихъ понятiй о чести и благородствѣ. Тяжкое заблужденiе: это дворянскiе замашки буржуа, который никогда не умѣлъ создать ни общественной нравственности, ни понятiй о чести; его рыцарство въ этомъ отношенiи не пошло далѣе долгового обязательства конторы, скрѣпленнаго подписью биржеваго маклера. Достаточно прослѣдить за всею его жизнью, въ ея различныя перiоды, чтобы показать, что рыцарство это напускное.

Приходимъ къ послѣдней сценѣ и развязкѣ. Главная мысль, внушить публикѣ, что семейнымъ благополучiемъ шутить не слѣдуетъ, проведена до конца, а старый герой увѣнчанъ лаврами за великодушiе, благоразумiе и семейныя добродѣтели. Знаетъ ли онъ чтò случилось во время его отсутствiя, – это остается неизвѣстнымъ. Вѣроятно знаетъ, ибо въ противномъ случаѣ онъ оказывается пошлѣйшимъ дуракомъ, а этого разумѣется не могъ имѣть въ виду талантливый подражатель Скриба. Но если ему кое – что извѣстно, чтò можно впрочемъ заключить только по особенному чувству, съ какимъ читаетъ онъ женѣ своей изъ газеты какое – то происшествiе, могущее служить намекомъ на ихъ отношенiя, то поведенiе его по истинѣ заслуживаетъ вниманiя. Онъ говоритъ: смотри – же, я все знаю и изъ чувства состраданiя къ тебѣ не хочу показать, что все знаю; всѣ говорящiя противъ тебя доказательства, ясныя для меня болѣе чѣмъ для моихъ друзей, я сваливаю на бѣдную лисицу, которая причастна дѣлу курятника, но вовсе не прыжка твоего любовника съ балкона; не буду я негодовать на тебя, не стану мстить моему сопернику: напротивъ того, я доставлю ему очень хорошее, прибыльное мѣсто; но да послужитъ этотъ случай тебѣ урокомъ; мое счастiе, мое спокойствiе, мою честь я снова ввѣряю тебѣ въ полной увѣренности, что ты не станешь играть ими изъ – за каприза, по легкомыслiю.» Такимъ образомъ всѣ щели въ треснувшемъ семейномъ счастiи замазаны, все кончилось благополучно и довольный зритель спокойно выходитъ изъ театра съ размышленiемъ, какъ хорошо устроена природа вообще и жизнь человѣческая въ особенности, что подлѣ яду слѣдуетъ непремѣнно искать противоядiя, что зло съ добромъ, счастiе съ несчастiемъ, горе съ радостью перемѣшано и переплетено съ великою, мудрою предусмотрительностью.

Вотъ и вся пьеса, читатель. Я не утруждалъ вашего вниманiя болѣе отчетливымъ ея изложенiемъ, я не упомянулъ ни про одно лицо, по поводу которыхъ впрочемъ названа она «Nos Intimes». Вѣдь вамъ извѣстны прiемы, ходули, афектацiи, несообразности, употребляемыя французской комедiей съ цѣлью легче и естественнѣе привести дѣйствiе къ развязкѣ. Все это есть и въ послѣдней комедiи Сарду: и проказы лисицы, и подставной всюду гдѣ понадобится докторъ, и переломъ руки молодого человѣка, и вовсѣ ненужные друзья, изъ которыхъ и забавенъ – то выходитъ всего одинъ, потому что онъ совершенно нечаянно и по ошибкѣ попалъ въ комедiю. Это впрочемъ нисколько не мѣшаетъ пьесѣ быть весьма занимательной и, какъ я старался показать, весьма поучительной и вызываетъ громъ рукоплесканiй и въ парижскомъ Водевилѣ и въ нашемъ Михайловскомъ, въ которомъ пьеса за зиму дана безчисленное множество разъ. Ну и слава богу!