Медвежий угол - Роман Кузьма

Хрипунов издал звук, одновременно с которым обычно брезгливо кривился. Колычев, представив себе, как он сейчас растягивает лицо в неприятной усмешке-гримасе, выругался про себя.

– И я не знаю того, и Культя того не видел, а слышал он, будто живут в Кореле лопари, или лопь. В тундре их побольше, они там оленей пасут, а тайге уже, считай, что и не осталось. Дикие люди, и невежественные, но сильные. Охотятся на дичь с оружием из кости и камня.

– Животные, иначе не скажешь! – рассмеялся Панов.

– Но когда-то вся тайга, от Балтийского до Китайского моря, ихней была, и лопари об этом помнят. Шаманы у них есть, вроде ведьм и ведьмаков – те учат их, как в диких зверей обращаться. И те, кто забрёл к ним в тайгу, не всегда выходят обратно – порой находят лишь кости обглоданные. Но не зверем, а людьми, потому как жуткие сии находки обычно попадаются в золе от кострищ.

– Дикари с костяными ножами! – насмешливо отвечал Панов. – Тебе ли бояться, Хрипун – у тебя же куяк1 стальной под кафтаном! Его только булатным2 ножом пробить можно.

– И булатный нож тоже у меня. И не железо ему страшно, а ржа и гниль…

У Колычева по спине пробежали мурашки. На миг ему послышался страх в голосе Хрипунова, а тот, как они дружно полагали, не боится ни бога, ни чёрта.

– А бывает, человек из тайги вернётся, но будто сам не свой – кто поседевшим выйдет, а кто и вовсе полоумным. Толком объяснить, в чём дело, они не могут, да и не слушает их никто, но одно ясно: в лесах тех зло обретается, колдовство и чертовщина. Есть там и звери говорящие, и люди-оборотни, потому как лопари помнят чёрную магию, существовавшую ещё до Великого потопа.

– Ну, считай, напугал, – пробурчал Панов и повернулся на бок. Хрипунов и Клешнин, обменявшись ещё едва ли десятком слов, тоже вскоре уснули. Только Колычев, почти прекратив сопеть, долго ворочался и не мог уснуть, взбудораженный историями о заколдованной тайге.

3

Во время заутрени на лицах опричников застыло странное, виноватое выражение. Движения их свидетельствовали о внутренней робости и неуверенности, совсем как у малых детей, ощущающих угрозу тяжкого отцовского гнева. Многие, вероятно, перебирали в памяти все «проказы» и «шалости», гадая, удастся ли оправдаться перед «игуменом». Собрались быстро, зло обмениваясь короткими, отрывистыми фразами – точь-в-точь как волчья стая. Наконец, выступили в поход – без привычных песен, шуток и смеха, по-монашески молча и скромно.

Панов, ехавший во главе колонны, был хмур и изредка обменивался едкими репликами со своими неизменными спутниками, Хрипуном и Клешнёй.

– Ещё чуть-чуть, и они расплачутся.

– Это срам напал. Срамятся парни, и страх их берёт, – рассмеялся Хрипунов.

– Срамятся, что не при войске сейчас, – поддакнул Клешнин. – Вот где наши герои себя б показали!.. Свеев, ляхов – одним махом семерых побивахом!

Все трое горько рассмеялись – им, как никому, были известны подлинные боевые качества опричного войска.

К исходу первой недели пути, избегая крупных селений и широких трактов, они оставили земли, заселённые русскими, и углубились в таёжные леса. В безымянной деревне, насчитывавшей едва ли полдюжины домов, они взяли, вернее, захватили в плен проводника. Тот непрерывно лопотал что-то на непонятном опричникам языке, вполне оправдывая название своей народности – «лопари». Себя он называл «Юхани», что тут же, с лёгкой руки Хрипунова, переиначили в «Чухонец». Выглядел «Чухонец» странно: вместо лаптей он носил мягкие кожаные туфли с загнутыми носками, а его синяя, богато украшенная вышивкой рубаха, была значительно плотнее домотканой одежды деревенских смердов. На голове у него красовался ярко-красный остроконечный колпак, подбитый мехом. Возможно, эта непривычная одежда усиливала впечатление от удивительной внешности лопаря, столь несхожей с русским обликом. Светловолосый и светлоглазый, он был ростом ниже среднего, но более всего поражало то, что руки и ноги у него были относительно короткими, а туловище – наоборот, длинным и широким, почти бочкообразным.

– Да он на медведя похож! – вдруг сообразил Клешнин. – Его на цепи нужно водить и за деньги показывать!

Напряжение, все предыдущие дни не оставлявшее их, малость прошло, и кое-кто рассмеялся в ответ на эту шутку, впрочем, нервно и отрывисто.

Юхани был чуть постарше большинства опричников: судя по всему, ему уже было лет сорок пять. Местность он знал, как свои пять пальцев. Не понимая по-русски ни слова, он, тем не менее, отлично изъяснялся при помощи жестов, и с радостью согласился провести опричников на север. Видимо, появление государевых людей всполошило лопь, внушив вполне понятное опасение за сохранность домов и живота, и Юхани был счастлив проводить незваных гостей как можно дальше. Оказавшись вполне сообразительным мужиком, он вскоре даже освоил несколько десятков слов на русском, а когда вечером Клешнин объяснил проводнику, что тот похож на медведя, лопарь охотно рассмеялся и даже разыграл небольшое представление у костра. Став на четвереньки, он настолько точно имитировал косолапого зверя, что опричники буквально катались со смеху, наблюдая его ужимки.

На следующий день они уже вполне привыкли к «Чухонцу», считая его, скорее, простым смердом, нежели пленным врагом. Казалось, усталость ему была неведома – несмотря на причудливое телосложение, шагал он на удивление быстро, то и дело перепрыгивая через лужи или сгнившие древесные стволы, преграждавшие путь. Благодаря его знанию тайги они удачно обошли несколько болот, а едва начало смеркаться, вышли к небольшому роднику с чистой, прохладной водой, от которой ломило зубы. Сочтя место идеальным для стоянки, Панов отдал приказ рассёдлывать лошадей. Поколебавшись мгновение, он велел разлить оставшееся вино и наполнить все мехи ключевой водой.

Когда стемнело, они пели песни у костра, а Юхани вновь потешил всех своим «танцем медведя». Совершенно разомлев от вина, опричники даже не помнили, как легли спать.

Проснувшись наутро, они обнаружили, что проводник исчез. Вместе с ним пропали и их кони; никто и никогда их больше не видел. Панов, вне себя от ярости, ругал ночную стражу на чём свет стоит. Проклиная Воейкова, который, как заснул на часах, так и спал до сих пор, сидя у давно потухшего костра, Панов схватил его за плечо. Схватил – и от неожиданности вздрогнул; из его груди вырвался, против воли, приглушенный вскрик. Федя Воейков которого они кликали то Вовкой, то Волком, то Воем3, повалился на спину, показав всем подлинную причину, по которой, он не отвечал на крики Панова. Его горло было перерезано от уха до уха.