Иронические юморески - Николай Носов

И вы знаете, что говорит этот художник? «Вы, — говорит, — неправильно делаете: учите своих сотрудников лгать. Номера у вас получает не тот, кто раньше пришел, а кому просто посчастливилось. Нужно было бы установить очередь. Я фактически вот уже три дня жду, а за это время у вас получили номера те, кто после меня пришел». — «Зачем мне ваша очередь? — говорю я. — У меня и без очереди дела хватает. Если освободится вдруг номер, он у меня не будет пустым простаивать, всегда найдется, кому сдать. Люди все время приходят, все время уходят. Вы вот уже где-то устроились, а тут, может быть, человек подойдет, которому негде жить». Он говорит: «Так и мне негде жить. Я у случайного знакомого остановился. Зачем мне его стеснять? Я имею право в гостинице остановиться, как и всякий другой». Как вам это понравится? Он говорит о праве! Значит, каждый имеет право въехать в гостиницу, хочу я этого или не хочу. Знаете, что я ему сказал? Не знаете?

— Н-нет, — нерешительно протянул гражданин в шляпе.

— Так слушайте. Я сказал ему: «Я не знаю, какое у вас право, а если вы так разговариваете, то я вам скажу: наведайтесь завтра, сегодня ни одного свободного номера нет». Вот он и наведывался ко мне целую неделю подряд. Думаете, я не мог устроить ему номера? Конечно, с номерами трудно, особенно в разгар сезона, но ведь это же гостиница: каждый день уезжают люди, каждый день приезжают. Так он под конец сказал мне: «Я знаю, что вам надо. Вам надо вот это».

Директор потер палец о палец, словно пересчитывал деньги, и спросил:

— Вы понимаете, что это значит? Это значит, что я хочу с него взятку. Вы слышали?

— Но ведь вы сами дали ему повод так думать. Если человек ведет себя непонятно, то каждый может думать, что хочет.

— Вот! — подхватил директор обрадованно. — Вы совершенно правы. Я сразу понял, что вы человек умный Думай себе, что хочешь, а зачем говорить? Я же вижу, какой человек пришел. Хороший человек придет, дежурная ему скажет, что номеров нет, так он не обижается. Он спросит у дежурной, как имя-отчество директора, приходит ко мне в кабинет: «Здравствуйте, Иван Степанович!» Все по-хорошему. Такому человеку я всегда сделаю. Ну, если действительно нет номеров свободных, скажешь, чтоб пришел позже. Такой человек не обижается, он придет позже, зато получит, что ему надо. В этот сезон пожил, на следующий год снова приедет, как хороший знакомый; он еще и приятеля с женой привезет, и приятелю его номер устроишь. По-хорошему всегда можно. А этот художник, поверите? за всю неделю даже имени моего не узнал, ни фамилии, только критику наводил!

Иван Степанович пососал догоревшую папиросу, отбросил ее широким жестом в сторону, потом похлопал себя рукой по коленке и продолжал:

— А то бывает еще такая публика: «Нет номеров, — говорит, — так я сяду и буду ждать». И что вы думаете? Досидится-таки, пока не увидит, что кто-нибудь из гостиницы выезжает. Вот и сейчас: я тут с вами сижу, а там полковник с женой сидит, а в восемь часов жилец из сорок седьмого номера выезжает. А у меня этот номер уже давно одному заведующему пивной палатки обещан, потому что этот номер на двоих, а заведующий с женой в одиночном номере живет. Ну, ладно, я этого пивного заведующего переведу в сорок седьмой, а полковник с женой пусть идет в одиночный, все равно от него не отделаешься.

Директор вздохнул и огляделся вокруг. Яркие краски заката давно погасли. Над морем загорелась бледная звездочка. Она светилась желтоватым светом и висела точно над серединой горизонта. Казалось, она находилась именно там, где было нужно, что внушало удивительное чувство гармонии и симметрии. Море плескалось по-прежнему. Оно шумело также, как днем, как вчера и как позавчера, как тысячу лет назад. Директор зевнул и, поднимаясь, сказал:

— Очень приятно было поговорить с вами. Благодарю за беседу. Теперь можно и по домам.

— Хорошо тому по домам, у кого дом есть, — мрачно сказал гражданин в шляпе.

— А что, вы, может быть, приезжий? — насторожился директор.

— Приезжий. И в гостинице у вас был. Дежурная мне сказала, что номеров нет. Вот сижу и не знаю, что делать.

— Голубчик, кто же с дежурными разговаривает? С директором говорить надо. Пойдемте, я вижу, что вы хороший человек. С таким вниманием выслушали меня. Я вас устрою. Сделаем так: я переведу заведующего пивной палаткой в сорок седьмой, вам будет чудесный одиночный номер с видом на море. Вы же одинокий?

— А как же полковник?

Иван Степанович досадливо махнул рукой и скорчил гримасу, словно хватил уксусной эссенции:

— Э, полковник! Кто говорит о полковнике! В девять часов уезжает целая семья из пятидесятого номера. Найдется место и для полковника. Все хорошо будет.

Гражданин в шляпе достал из-под скамьи чемодан и с повеселевшим лицом зашагал вслед за директором к гостинице.

Нужно ли называть своих родителей предками и конями и о других подобных вопросах

Милая девочка Лялечка!С куклой гуляла онаИ на Таврической улицеВдруг увидала Слона…

Ха-ха! Я пошутил просто! Не слона увидела Лялечка. И вовсе не гуляла она, а шла первого сентября в школу. И не с куклой, а с сумкой, где лежали у нее букварь, и тетрадочки, и пенал с карандашиками — все, что нужно каждому, кто идет первый раз в школу. Тема эта столь поэтична, что хотелось заговорить о ней какими-нибудь милыми, трогающими за сердце стихами и настроить таким образом читателя на лирический лад.

На душе у Лялечки распускались цветы и гремели оркестры. Все вокруг казалось изумительным и полным значения. Уже сколько дней — да что дней! — уже не первый год она мечтала о том, как пойдет наконец в школу. Сколько раз с завистью смотрела на школьников, которые ранним утречком бодро шагали по улице с сумками. Для нее было бы счастьем хотя бы дотронуться до какого-нибудь из них. Они казались ей особенными существами. И сколько раз она расспрашивала и маму, и папу, и бабушку о школе, какие там мальчики и девочки, как они учатся, какие учителя? И мама, и папа, и бабушка рассказывали ей. И о школе, и об учителях, и о ее будущих школьных друзьях, и о том, как Лялечка будет прекрасно учиться, и как учительница похвалит ее, и о многом другом.

Еще задолго до того как идти в школу, Лялечке купили школьную сумку со всеми принадлежностями и сшили новое платьице. Лялечка не раз примеряла платьице: боялась, что как-нибудь ненароком вырастет из него, и не раз просила бабушку достать из шкафа школьную сумку, чтобы полюбоваться ею.

А когда наконец наступило долгожданное первое сентября и Лялечка, поднявшись ни свет ни заря с постели, нарядилась в свое новое платье и взяла в руки сумку со всеми принадлежностями, она была как бы на седьмом небе от счастья. Все только и говорили ей, что теперь она уже первоклассница, самая настоящая первоклассница, самая-самая что ни на есть настоящая-пренастоящая первоклассница… И само слово «первоклассница» казалось ей прекрасным и полным высокого смысла. Оно как бы говорило Лялечке, что теперь она первая. А Лялечка уже знала, что быть первой — ужас до чего хорошо. Хорошо, например, встав поутру, первой побежать умываться. Хорошо за обедом первой съесть манную кашу. Хорошо прибежать первой, когда бегаешь взапуски. Вообще во всем, во всем хорошо быть первой!

И слово «класс» тоже хорошее. И в школе есть классы. И есть еще соседский Вовка — он все, что ему очень нравится, называет классным. У него и пистолетик классный, и оловянные солдатики классные, и заводной автомобильчик классненький. А когда папа и мама спорят о прочитанных книгах, они, если писатель им очень понравился, говорят, что он классик. Это значит, очень хороший писатель, классный.

Ну, а слово «первоклассница» — это просто чудо какое слово! Оно звучит гордо и уважительно. Когда Лялечка шагала с сумкой по улице, она твердила про себя это слово, и оно было для нее, словно музыка. И теперь уже она сама себе казалась особенным существом, вроде марсианина, который каким-то чудом перенесся на нашу планету.

А когда Лялечка очутилась наконец на школьном дворе с массой других мальчиков и девочек — и таких маленьких, как она, и побольше, и совсем больших, — ее увидела тетенька с веселым улыбающимся лицом и сказала:

— Ну, иди-ка, иди сюда. Ты ведь первоклашка, я вижу.

— Я первоклассница, — с достоинством ответила Лялечка.

Тетенька засмеялась:

— Ну, первоклассница или первоклашка — это же Есе равно, глупенькая. Пойдем, я покажу тебе, где первоклашки строятся.

И она, взявши Лялю за ручку, отвела ее туда, где собирались самые маленькие ученики и ученицы, и велела, чтоб все они построились парами. Потом пришел какой-то высокий дяденька (а он был директор той школы) и, изобразив на своем лице широкую улыбку, спросил:

— А это ваши первоклашки, Ирина Дмитриевна?