Некромаг (СИ) - Видинеев Дмитрий

Хомяк — мохнатый серый комок, — описав в воздухе дугу, шлепнулся на асфальт точно посреди шоссе, по которому мчались автомобили.

Сорок три…

Разбился? Вот уж нет! К безмерному возмущению Бориса, Няшка за пару секунд очухался от удара и начал носиться кругами, чудом не попадая под колеса машин.

Тридцать две…

Вот над ним прогрохотал самосвал, на мгновение скрыв его от гневного взора Бориса. Промелькнуло такси, едва не сократив и без того скудный остаток жизни грызуна на двадцать пять секунд.

— Ну, сдохни же, сдохни! — плаксиво выкрикнул Борис, ударив кулаком по подоконнику. Он уже жалел, что не откусил живучему поганцу голову.

И тут на Няшку снизошло озарение — он понял, что бегать кругами не стоит и навострил лапки прямехонько к обочине.

Семь секунд…

— Нет, только не это! — застонал Борис, видя, что Няшка уже близок к спасению.

Три секунды.

Две…

Одна…

И настал хомяку трындык.

Излучающий позитив желтый автобус с рекламой лотереи «Удача» на боку превратил половину Няшки — от кончика хвоста до грудки — в плоское непонятно что. Борис буквально услышал, как хрустнули косточки грызуна под колесом этого прекраснейшего, посланного самой Судьбой, транспорта.

«Все кончено. Встречай «дорогая» теща своего питомца!» А ведь мохнатая тварь была всего в шаге от спасения.

— Ух! — Борис вытер ладонью выступившую на лбу испарину, затем поднес пальцы к носу и с подозрением понюхал. Ему кажется или они пахнут хомяком? В любом случае после грызуна нужно вымыть руки с мылом, да не один раз.

Он со злобной улыбкой еще раз посмотрел на дохлого Няшку и отправился в ванную, думая, что в мире у него больше не осталось врагов.

Борис тщательно вымыл руки и, взглянув в зеркало над раковиной, подмигнул своему отражению.

— Мы с тобой молодцы! — сказал он парню в зазеркалье. — Офигительные молодцы! Офигительнейшие преофигительнейшие…

То, что Борис увидел в следующее мгновенье над головой зазеркального парня, заставило его заткнуться. Челюсть отвисла, став вдруг тяжелой как смертный грех, от лица отхлынула кровь. Ему захотелось оказаться далеко, далеко отсюда, да хоть в Антарктиде, лишь бы не видеть этого…

В зазеркальной ванной комнате, по потолку, с целеустремленностью рвущегося в бой солдата, ползло нечто. Вернее — половина нечто, то, что осталось от раздавленного хомяка. Цепляясь коготками за невидимые трещинки, грызун подтягивал вперед изуродованное тельце, за которым по потолку, вопреки всем законам физики, как розовые осклизлые черви, волочились блестящие влажные внутренности и плоская задняя лапа, с окровавленным осколком кости. Мертвые глаза походили на два мраморных шарика, в раскрытой пасти, отражая свет лампы, сверкали белизной зубы-резцы.

Борис вцепился в раковину так, что пальцы побелели. Медленно, с недоверием во взгляде, он повернул голову и посмотрел вверх, чувствуя, как на затылке шевелятся волосы.

Ничего. Совсем ничего. Белый потолок.

Снова перевел взгляд на зеркало.

Оно ползло! Скалилось и ползло, ползло, ползло…

Лампа мигнула, еще раз, и еще…

Оно приближалось к зазеркальному Борису, а у реального — ноги будто вросли в пол.

— Ма…ма, — промямлил он, и тут нервы его не выдержали: Борис заорал во всю мощь своих легких, чувствуя, как от затылка по шее и вниз по спине бежит дрожь.

А лампа мигала и мигала, выхватывая из глубин зеркального мира крохотное, но невообразимо ужасное нечто с мраморными бусинами глаз.

Лампа погасла на несколько секунд, а когда включилась, Борис, набравший воздух для очередного вопля, увидел…

О, Боже, тварь в зеркале ползла по его груди! Цепляясь когтями за футболку оно лезло к шее, но Борис не чувствовал это нечто на себе. Не чувствовал!

Завопив с удвоенной силой, дергаясь и подпрыгивая, как бездарный комик изображающий удар током, он принялся бить себя ладонями по груди, хватать и стряхивать, но руки проходили сквозь пустоту. Вот же эта падла ползет в зеркале под нервное подмигивание лампы! Вот же! Возле самой шеи!

Борис разорвал футболку, при этом расцарапав ногтями грудь, но тварь будто находилась в каком-то своем измерении, не подвергнутого правилам этого мира — дохлый хомяк добрался до шеи и вонзил зубы в кадык визжащего зеркального бедолаги.

А настоящий бедолага почувствовал боль. Укус был реален, как и ужас Бориса — реальней самой реальной реальности!

Тварь, сделав свое злодейское дело, уже лезла дальше, к подбородку, волоча за собой рваные клочья меха и черви внутренностей.

— Убирайся! — заорал Борис, выхаркнув это слово со слюной.

В порыве отчаяния он схватил с полки баллончик с пеной для бритья и принялся колотить им по зеркалу.

— Исчезни!

Удар.

— Исчезни, тварь!

Еще удар.

— Убирайся!

Зеркало вспыхнуло паутиной трещин.

— Иы-ы-ы!.. — Борис швырнул баллончик в свое исковерканное, расколотое на сотни частей отражение и снова попытался схватить бесплотного хомяка, который уже добрался до подбородка.

Тщетно — пальцы как прежде ловили воздух.

Лампа вспыхнула и с четким звуком «пок» погасла навсегда.

Нижнюю губу пронзила боль — словно бритвой полоснули. Борис взвыл и выскочил из ванной. Как пьяный наткнулся на стену, ударившись плечом, побежал в гостиную, споткнулся, упал, встал на колени и пополз на карачках, дыша так, словно ему воздуха не хватало. В гостиной вскочил и заметался.

На глаза попалась клетка Няшки — одинокая, с открытой дверцей, будто ждущая, когда вернется четвероногий квартирант. Боль пронзила правую щеку, вызвав у Бориса слезы гнева.

«Эта падла ползает и жрет мое лицо!»

Не в силах убить «падлу» он в отчаянии схватил клетку, швырнул ее на пол и стал топтаться на ней, сминая и куроча.

— Получай. По-лу-чай! — в его глазах пылало безумие достойное смирительной рубашки и комнаты с мягкими стенами. Клетка превратилась в проволочный блин, коим могли бы заинтересоваться организаторы выставки современного искусства. — По-лу-чай!.. Ай! — взвизгнул Борис, ощутив боль под правым глазом. — Ай! — укус в переносицу. — Ай! — в нос.

Он забыл про уничтожение клетки и принялся лупить себя ладонями по лицу. На мгновение взгляд скользнул по стеклянной дверце книжного шкафа — этого хватило, чтобы увидеть в отражении темное нечто, заслонившее глаз. Глаз!

«Глаз!»

В тоже миг мир померк. Наполовину.

Борис захрипел, подавившись собственным криком. Горячая влага обожгла глазницу. Он заморгал, чувствуя липкую чавкающую боль.

Дрожа всем телом, Борис зарыдал, подняв лицо к потолку и вылупив левый глаз, в котором опытный палач, несомненно, разглядел бы мольбу о пощаде.

— Пожалуйста, не… не надо! Прошу, не надо!..

— Надо! — услышал он голос за спиной. Голос, который был ему более чем знаком. Мерзкий ненавистный голос тещи.

Вжав голову в плечи, Борис начал поворачиваться. По подбородку текла слюна вперемежку с кровью, на правой щеке блестело мутное желе, бывшее когда-то глазом. Страх был настолько силен, что прошла дрожь, растворившись в одеревенелом теле. Сейчас он увидит. Увидит ее… Увидит старую ведьму…

Но мир провалился в слепящую темноту, до того, как Борис увидел.

«Ослеп! Я ослеп!»

Сил кричать и рыдать больше не было. Сознание как в болото погрузилось в отчаяние, и могильной плитой навалилась безысходность.

Что-то мягкое толкнуло Бориса в спину, заставив сдвинуться с места. Еще толчок — и он пошел, как ребенок, делающий первые шаги.

Шаг.

Второй.

Третий.

Нога уперлась в порожек.

Перешагнул.

Еще шаг.

— Ты всегда был дебилом, зять, — сухой голос тещи. — Дебилом и нищебродом.

Толчок в спину.

Шаг. Живот уперся во что-то плоское. На плечи надавило, и Борис как безвольная кукла подался вперед. А впереди была пустота и звуки. Сотни звуков улицы.

Борис, растеряв все чувства кроме странного равнодушия, перевалился через парапет и полетел, полетел…