1001 забытое чудо. Книга проклятых - Чарльз Форт

Но кислота и едкость прозы Чарльза Форта слишком въелась во многих из нас, и мы собрались и договорились о том, как сделать, чтобы его нападение таки выжило в этом мире, несмотря на хронический смех всех добродетельных граждан. Мы основали Фортовское Общество — в честь человека, который написал: «Я не придумал ничего — ни в религии, ни в науке, ни в философии, — что не было бы просто удобной вещью, которую можно поносить некоторое время».

В следующую среду после публикации рецензии Вена Грехта на «Книгу Проклятых», в чикагской газете «Дейли Ньюз» появилась следующая статья:

Прочтя «Книгу Проклятых», (опубликованную издательством «Боуни и Ливерайт»), мы захотели узнать все, что можно, об ее авторе. И вот пожалуйста, с пылу с жару от «Вестерн Юнион», наш специальный корреспондент, телеграфировал из НьюЙорка в Книжную страницу:

Я начал писать «Книгу Проклятых» еще мальчиком. Я решил стать натуралистом. Я ненасытно читал, стрелял птиц и делал из них чучела, собирал марки, насаживал насекомых на булавки и наклеивал к ним этикетки, поскольку видел их с этикетками в музеях. Я стал газетным репортером и вместо собирания тел идеалистов но моргам, детишек из воскресных школ, парадирующих в Бруклине, фальшивомонетчиков и осужденных в тюрьмах, я проводил мои опыты и бесцельно тратил на это время, как тратил на птичьи яйца, минералы и насекомых.

Я поражался всякий раз, слыша, как кто-нибудь говорит, что не понимает снов, или даже, не видит в снах ничего особенно мистического. Пусть каждый оглянется на свою собственную жизнь. Нет таких феноменов в снах, которые не характеризовали бы жизнь всех людей — постепенное исчезновение, повторный наплыв чего-нибудь, что казалось мне исчезнувшим окончательно; так интересны, так волнующи были они — фрагменты тел в моргах — преступления и альтруизм. В них родился тот монизм, который проходит— через всю «Книгу Проклятых», — слияние всех вещей (и непрерывные переходы их) во все другие вещи, невозможность отличия любой вещи от любой в другом положительном смысле, или, в частности, отличия повседневной жизни от существования в сновидении.

Я решил написать книгу. Я стал писать романы, год туда, год сюда, 3 500 000 слов, впрочем, это только прикидка.

Я думал, что если я не буду писал, романы, которые, вероятно, были похожи на отпрыска кенгуру, то у меня не будет никаких побудительных мотивов для продолжения жизни. Юристы и натуралисты, портовые грузчики и сенаторы Соединенных Штатов — что за ужасная участь! Но я нс написал того, что замышлял. Мне пришлось начать заново и стать ультранаучным реалистом.

Итак, я стал делать заметки в огромных количествах. Я покрыл целую стену отделениями и ячейками для них. Я сделал 25 000 заметок. Я ужасался, думая о возможности пожара, раздумывал о том, чтобы делать заметки на несгораемом материале. Но все это было не то, чего бы мне хотелось, и в конце концов я уничтожил их. Этого Тейлор Драйзер никогда не мог простить мне.

Мои первые интересы были в области науки — реализм вернул меня назад. Затем, восемь лет я изучал все искусства и науки, о каких только слышал, и изобрел еще с полудюжины искусств и наук. Я удивлялся, как это можно удовлетвориться, став писателем или главой стального треста, портным, губернатором или уборщиком улиц.

Затем мне в голову пришел план собрать заметки обо всех предметах человеческого исследования, а зачем испробовать — найти самое широкое из всех возможных многообразие данных и допущений, которое значило бы что-нибудь в космическом масштабе, или какойнибудь закон, или (формулу, — нечто, что можно было бы обобщить. Я собирал заметки о принципах и явлениях астрономии, социологии, психологии, погружениях в глубины моря, навигации, геодезических изысканиях, вулканах, религии, полах, земляных червях, — и при этом все время искал черты сходства в самых резких видимых различиях, как, например, астрономическая, химическая или социологическая квантивалеитность или астрономические, химические и социологические пертурбации, химические и музыкальные соединения, морфологические феномены магнетизма, химии и сексуальных влечений.

Я написал 40 000 заметок, рассортированных под 1300 заголовками, например, «Гармония», «Равновесие», «Катализаторы», «Насыщение», «Предложение и сирое», «Метаболизм».

Это были 1300 адских псов, насмехающихся своими 1300 голосами над моими попытками найти предельную закономерность. Я написал книгу, выразившую очень мало из того, что я пытался выразить.

Я сократил ее с 500 или 600 страниц до 90 страниц. Потом отложил се подальше. Это не было то, чего я добивался. Но сила этих 40 000 заметок, этих ортодоксальных заметок, в ортодоксальном материализме.

Тинолл говорит это, Ларвин говорит то — везде авторитетность, несомненность. Химики, астрономы и геологи доказали то или это; тем не менее, монизм и восстание, — заставляли меня писать, что не равны дважды два четырем, разве что только произвольно и условно, и что не существует никакой несомненности, что лаже наиболее глубоко загипнотизированный субъект сохраняет слабое сознание своего состояния, и что — с сомнением здесь и неудовлетворенностью там я никогда не был более абсолютно верен научной ортодоксии, чем какой-нибудь средневековый монах или член Армии Спасения, то есть полно и без вопросов. В моей попытке найти нечто, лежащее в основе всех явлений, я ошибся, оставив два классификационных подразделения, — два порядка видимости, представляющие собой лишь идеальные крайности, которые не имеют существования в нашем состоянии мнимости. Мы и все другие видимости иллюзий в сверх сновидении суть выражения космического потока постепенных переходов между крайностями: одни называются 6ecпорядком, нереальностью, неравновесием, безобразием, диссонансом, несовместимостью; другие называются порядком, реальностью, равновесием, красотой, гармонией, справедливостью, истиной. Это основная тема в «Ките Проклятых». Это то, чего многие не хотели понять. Чарльз ФОРТ

Чарльз Форт родился 9 августа 1874 года в Олбани, штат Нью-Йорк, 3 мая 1932 года в Королевской Больнице в Бронксе, город Нью-Йорк. Он был ростом почти, шести футов, тяжеловатый, светловолосый, он носил усы, которые торчали чуть поменьше, чем у Ницше. В последние годы жизни его зрение быстро ухудшалось и ему пришлось носить очки с очень толстыми линзами. Он казался анахронизмом в своей современной одежде, неуместной в его квартире на Бронксе. Когда мы сидели с ним за круглым обеденным столом, потягивая какое-то домашнее вино собственного изготовления и закусывая пахучими сырами, грубым ржаным хлебом и «винным виноградом», и беседовали ночи напролет, мне часто приходило в голову, что его телосложение требовало кожи и пряжек, что столешница должна быть голой и бурой, омытая потеками от кружек отъявленных пьяниц, и до лоска отполированной тяжелыми рукоятками мечей. Свет должен падать от факелов и — под стать нашим словам — к нам должны были заглянуть Фауст и Виллон, по пути к месту убийства или на совещание с дьяволом.

За неимением всего этого реквизита, мы создавали вокруг себя атмосферу высокой беседы и запускали в нее новые миры, находя божественность делом простым и доступным для всех.

У Форта не было ни друзей ни знакомых. Единственным, кроме меня, человеком, которого он радушно принимал здесь, был Теодор Драйзер. Миссис Форт — Анна — каждый вечер ходила по соседству в кино, часто с «Чарли» (как он ненавидел, когда его называли «Чарли»!). Она жаловалась на его необщительный характер, была в курсе всех дел своих соседей, заботилась о семейной пище, проявляя в этом умение и кое-какое воображение, и никогда даже не мечтала узнать о том, что происходит в голове ее мужа. Она не прочла ни одной из его книг, а также ни одной другой. Она пережила его на пять с небольшим лет.

На стенах квартиры висели в рамках образцы гигантских пауков, размещенные фотографии, например, фотография бейсбольного мяча рядом с градиной, причем оба эти предмета были одного размера, присланная Форту одним из его корреспондентов, и — под стеклом — образец какого-то вещества, похожего на грязный, раскромсанный асбест, которое выпало с неба в таком количестве, что покрыло несколько акров земли.

Во всех остальных отношениях местожительство выглядело вполне обычно, — жилище, которое в авторских пояснениях к театральным пьесам определяется как «захудалое благородство». Форт был — в масштабах своих скромных потребностей — независим от доходов, получаемых от своих писаний. В этой своей квартире в Бронксе он написал «Смотри!» и «Дикие Таланты» (последняя книга была издана только неделю или две спустя после его смерти). Здесь он изобрел свои «сверхшахматы» — игру, в которой на большой доске с несколькими сотнями клеток участвуют армии людей. В письме ко мне он писал: «Сверхшахматы будут пользоваться большим успехом. Я нашел еще четырех, которые считают их нелепыми».