Чёрный фимиам (СИ) - Алена Харитонова

или выкрикивали с противными завываниями. А Гельт — не гляди, что сопляк, — умел говорить так, что слышался в его голосе и вой ветра, и грохот волн, и девичий плач, и кровавый бой.

Выставили нарядный задник, на котором близняшки ещё года два тому искусно вышили лес и чёрные храмы с обагрёнными кровью алтарями и статуями мёртвых богов.

Гельт заговорил, как мёд полил:

«Сто на десять веков стоял Миаджан. И строились там преогромные храмы. И возводились гробницы. И говорили, будто уходили мертвецы из гробниц прямо в нижние царства смерти, туда, где тянулись каменные подземелья, в которые не было ходу живым, а только жрецам Шэдоку».

Пэйт исправно тряс куклами жрецов — в накидках цвета обожжённой глины, с лысыми головами и с глазами в виде чёрных точек.

«И входили в порты корабли с рабами. И везли людей из всех земель, ибо не было врагов у Миаджана, а были только слуги. И забирали жрецы Шэдоку самых красивых дев…»

Тут пришёл черед Пэйту потрясти крестовинами кукол голых рабынь, что вызвало одобрительный свист и гул со стороны зрителей.

«И делали их баядерами в храмах, и танцевали они там неистовые танцы, призывая из земли древнюю страшную силу, вместить которую могли лишь невинные девушки…»

Гул и свист усилились, ибо рассказ подбирался к одному из самых любимых моментов.

«Брали жрецы баядер на алтарях Шэдоку, и в положенный срок рождались у тех дети невиданной силы. И девочки становились танцовщицами, а мальчиков, едва входили они в возраст мужчин, убивали…»

Для этой части представления, тоже любимой у публики, у Пэйта была припасена особая деревянная кукла в бурой рубахе. Под рубахой прятался рыбий пузырь, в который близняшки наливали воду, смешанную с красной глиной, когда подходила пора, один из «жрецов» ударял по пузырю и тот начинал сочиться жижей, похожей на кровь.

«Их подвешивали на крючья и пускали кровь. Знали жрецы Шэда, чем дольше уходит из тела жизнь, тем больше магии смогут они пожрать из своих жертв. Так, долго стоял Миаджан. И не было колдунов могущественнее, не было магии чернее. Но однажды не выдержала земля злодеяний. Говорили ещё, будто одна из баядер не отдала в родах свою силу, не излила её в плод, но выплеснула прочь. И зашаталась крепь. Рухнул старый храм, погребая под обломками служителей Шэда и их рабов…»

Пэйт передал свои крестовины Гельту, а сам щедро высыпал на кукол мелкие камешки из ведра. Зрители завыли от восторга.

«А потом задрожала земля, подалась и затрещала. Оседали в пыль великие храмы, рассыпались алтари Шэдоку, падали, как щепки, деревья, а солнце на много дней закрыла серая хмарь. И уж после того пришла с моря огромная волна. Обрушилась она на уцелевшие города Миаджана, и ушли те под воду вместе с руинами храмов и гробниц, вместе с рабскими рынками и пыточными, с домами и людьми. И текло море, покрывая собою всё».

Старый балаганщик изобразил кончину Миаджана: сперва свирепо затопал, сотрясая помост, потом быстро заменил задник на новый — с вышитыми на нём руинами, а затем накрыл всё это отрезом голубой ткани. Зеваки затаили дыхание.

«Десять на десять веков миновало с той поры. Нет больше Миаджана. Не осталось его храмов, исчезли его жрецы, а земли Раскола затопило водой. Но и по сей день не плывут в ту сторону корабли, а если и выносит их штормом к проклятым затопленным землям — исчезают навсегда…»

Спектакль закончился под свист и воодушевленный топот зрителей. Алесса с бубном обежала зрителей. Монетки посыпались щедро. Балаган у Пэйта и впрямь был хорош, на загляденье. И вот, покуда близняшки суетились, собирая плату, довольный старик оглядывал сборище зевак. Тут-то его взгляд и запнулся о знакомое лицо, словно нога о камень.

Давешний странник стоял, сложив руки на груди, и задумчиво смотрел на балаганный помост. Девчонка его, замотанная в палантин, жалась рядом. Какая ещё дурная сила их сюда привела? С Пэйта будто водой смыло вчерашнюю злобу. Стало не по себе. Да ещё Эгда, дура старая, подошла, дёргает за рукав, а сама глазищами косит в ту сторону, мол, гляди, гляди!

По-хорошему, позвать бы кого из мечников, чтобы схватили колдуна и волокли в Храм. Но мечников поблизости не было.

— Деда, деда, смотри, — зашептала Хлоя.

Тьфу ты, дуры ж! А то он не видит! Старик понадеялся, что колдун развернётся и уйдёт, но тот двинулся к балагану. Чего ему надо?

— Ну как? — спокойно спросил мужчина, подойдя. — Не передумал попутчиков брать?

У Пэйта немного отлегло от сердца. Говорил чужак спокойно, не злорадствовал. Авось обойдётся всё.

— Ты это… своей дорогой ступай, не то оружных позову… — сказал балаганщик, стараясь, чтобы в голосе не сквозил страх.

— Так сильно боишься? — хмыкнул незнакомец. — Я же ничего дурного тебе не делал.

— А дорогу кто мне скривил? — хмуро спросил старик.

Чужак покачал головой:

— Ничего я не кривил. Дорогу ты сам выбрал. А ведь я предупреждал, что лучше моим путём до города ехать. Да ты не послушал.

Балаганщик зло подёргал ус.

— Чего тебе надо? Что привязался? Иди вон к другому кому.

Мужчина усмехнулся:

— Зачем мне к другому?

— А ко мне зачем? — Пэйт и впрямь не понимал. Да мало ли обозов в городе? К любому примкни и езжай, так нет же.

— С тобой одни бабы и мальчишка. Мне надо доехать до Миль-Канаса.

Старик не понял, какая между этим связь. Его собеседник, видимо, о том догадался и пояснил:

— У меня мало денег, у тебя нет крепкого мужика. Дорога неблизкая. Случиться может всякое. Вместе лучше, чем порознь.

— Не беру я попутчиков, — буркнул Пэйт. — И в Миль-Канас мне не надо.

— Доехать спокойно хочешь? — прямо спросил мужчина.

В груди у балаганщика заклокотало. Пугать, значит, вздумал?!

— Ты…

— Со мной доедешь, — просто сказал незнакомец. — Без меня — нет. Ты и сам ведь знаешь: за Фетги места лихие, дорога там приграничная… А что в Миль-Канас не надо, так врёшь ты. Куда тут ещё податься с твоим балаганом? Много вы в деревнях заработаете?

Сказал, стервец, и глядит! Как мысли прочитал! Знал всё это Пэйт. И про дорогу опасную, и про то, что по пути из окраинной Фетги впереди только один стоящий город — дальянская столица. Знал. Оттого и собирался примкнуть со своим балаганом к большому обозу, ибо идти через те холмы в одиночку было верным самоубийством.

— Я помогу в дороге. Ты за это возьмёшь меньшую плату. Доедем до Миль-Канаса и расстанемся, — тем временем