Король и Император - Джон Холм

Человек-птица, казалось, удивился.

– Разве не очевидно, государь? Птицы летают. У птиц есть перья. Будь у людей перья, и они бы летали.

– А почему же они не сделали этого раньше?

– У них не было моей веры.

Шеф снова кивнул и неожиданно вспрыгнул на самый верх башенного зубца, застыл на узкой полоске камня. Телохранители обеспокоенно дернулись в его сторону, но путь им заградила туша Бранда.

– Полегче, полегче, – проворчал тот. – Король не из Галогаланда, но он все-таки немножко моряк. Он ясным днем не свалится с ровного места.

Шеф посмотрел вниз и увидел две тысячи задранных вверх лиц.

– Назад, – крикнул он, разводя руки. – Отойдите. Дайте ему место.

– Думаете, я упаду? – спросил человек-птица. – Хотите испытать мою веру?

Взгляд Шефа скользнул мимо него, отыскав в толпе среди поднявшихся на башню стоящую рядом с Альфредом женщину – Годиву, жену Альфреда, известную также под именем леди Уэссекс. Подруга детства Шефа и его первая любовь, она оставила его ради человека, в котором было больше доброты. Ради того, кто не стремился использовать других людей в своих целях. Годива смотрела с укоризной.

Шеф отвел взгляд и взял человека-птицу за плечо, стараясь не смять перья.

– Нет, – ответил он. – Вовсе нет. Но, если они не отойдут от башни, им будет плохо видно. Я хочу, чтобы им было что рассказать своим детям и внукам, а не говорить просто: «Он так быстро летел, что я ничего не видел». Я желаю тебе удачи.

Человек-птица гордо улыбнулся, осторожно шагнул сначала на приступку, затем встал на краю рядом с Шефом. Толпа ахнула от изумления. Летун стоял, расправив оперенье на сильном ветру, который, как отметил Шеф, задувал сзади и прижимал перья к спине. Итак, человек-птица считал, что накидка подобна парусу, который понесет его, словно кораблик, по ветру. Но что, если накидка окажется не парусом, а?..

Человек-птица присел, собрался с духом и стремглав ринулся вперед, крикнув во весь голос:

– Веди меня, Вёлунд!

Его руки колотили по воздуху, а накидка волнами полоскалась над ним. Один взмах, и Шефу пришлось опустить взгляд, а потом… Удар о камни, и со двора донесся дружный стон толпы. Посмотрев вниз, король увидел тело, лежащее футах в шестнадцати от основания башни. К нему уже бежали жрецы Пути, жрецы Идуны-Целительницы. Среди них Шеф узнал щуплую фигурку еще одного друга детства, бывшего раба Ханда, носившего, как и он сам, собачью кличку вместо имени. Теперь Ханда считали лучшим лекарем и костоправом Британии. Должно быть, лекарей поставил там Торвин. Значит, он тоже разделял дурные предчувствия Шефа.

Лекари внизу закричали:

– Он сломал обе ноги и сильно расшибся. Но позвоночник цел.

Годива вместе с мужем тоже заглядывали через стену.

– Он смелый человек, – сказала она, и нотка осуждения прозвучала в ее голосе.

– Мы окажем ему самую лучшую медицинскую помощь, – пообещал ей Шеф.

– А сколько денег ты ему дал бы в случае удачи, если бы он пролетел, скажем, целый фарлонг? – спросил Альфред.

– Ну, за фарлонг я заплатил бы ему сто фунтов серебра.

– А сейчас ты заплатишь ему что-нибудь как компенсацию за увечья?

Шеф упрямо поджал губы, так как почувствовал, что на него давят, требуют проявить щедрость и поощрить благие намерения. Он знал, что Годива рассталась с ним из-за его безжалостности. Но сам он не считал себя безжалостным. Он просто делает то, что должен делать. Он должен заботиться обо всех своих подданных, а не только о тех, кто рядом с ним.

– Он смелый человек, – произнес Шеф, отворачиваясь. – Но еще он дурак. Этот человек способен лишь на слова. А в Святилище Пути признают только дела. Не так ли, Торвин? Он прочел твою книгу преданий и превратил ее в свой молитвенник, в Библию, как у христиан. Чтобы верить в нее, но не задумываться над нею. Нет. Я пошлю к нему лучших лекарей, но ничего не заплачу.

И снова со двора донесся голос:

– Он пришел в себя и говорит, что ошибся, взяв куриные перья, ведь курицы роются в земле. В следующий раз он будет брать только перья чаек.

– Запомните, – произнес Шеф, обращаясь ко всем и отвечая на невысказанные упреки. – Я буду тратить королевское серебро только на дело. Ведь оно может нам понадобиться в любой момент. Подумайте, сколько у нас врагов.

Он вытянул руку наперекор ветру, указывая на юг и на восток.

Если бы птица или человек-птица, повинуясь жесту короля, пролетели тысячи миль над морями и землями, пересекли Ла-Манш (который называли Каналом или Узким морем), а потом и всю Европу, они достигли бы места давно подготавливаемой встречи. Долгие томительные месяцы участники добирались туда по разбитым дорогам и штормовым морям, приготовив свои осторожные вопросы на языках Византии и Рима.

– Допустим, что наш император в его неизреченной мудрости окажется готов рассмотреть некие соображения; а затем, допустим, попытается употребить то слабое влияние, которое он имеет на его святейшество папу римского, чтобы убедить того изменить некоторые формулировки; тогда (коль скоро мы сделали такое чисто условное допущение, или, пользуясь вашим необычайно выразительным и гибким языком, приняли такую hypothesis, гипотезу) окажется ли возможным, что и ваш basileus, басилевс, в свою очередь переменит свое мнение по известным вопросам? – пускали пробный шар римские католики.

– Уважаемые коллеги, оставим на минутку в стороне ваши прелюбопытные гипотезы, но если бы наш басилевс мог, не отступая от канонов православия и не попирая прав патриарха, рассмотреть хотя бы предварительное и краткосрочное соглашение, затрагивающее упомянутую область интересов, нам бы очень захотелось узнать, какую позицию займет ваш император в животрепещущем вопросе о миссионерах в Болгарии и недостойных попытках предыдущей римской администрации оторвать наших новообращенных от их новой веры и вернуть под эгиду Рима, – отвечали им греки.

Очень медленно эмиссары находили общий язык, лавировали, прощупывали друг друга, возвращались за новыми указаниями. И столь же медленно повышался ранг послов, на смену простым епископам и вторым секретарям приходили архиепископы и митрополиты, а вместе с ними появлялись и полководцы – графы и стратеги. Присылались все новые представители, но быстро становилось ясно, что как бы ни были велики их полномочия, они не осмеливаются самостоятельно решать судьбы своих империй и церквей. В конце концов не осталось другого выхода, кроме как устроить встречу на самом высшем уровне, встречу четырех главных властителей христианского мира: папы римского, константинопольского патриарха, римского императора и басилевса греков.

Организация встречи растянулась на месяцы, так как выяснилось, что греческий басилевс только себя считает подлинным наследником Цезаря и поэтому претендует называться «римским императором», в то время как папа римский, наоборот, горячо протестует против прибавки к его титулу уточнения «римский», полагая себя наместником самого святого Петра и, следовательно, папой всех христиан, независимо от их местонахождения. Наконец протокол встречи был согласован и удалось обговорить не только все допустимые формулировки, но и все недопустимые тоже. Участники будущей встречи притирались друг к другу деликатно и осторожно, как спаривающиеся дикобразы.

Даже место встречи потребовало многократных обсуждений. Но в результате встреча состоялась у моря такой синевы, что и не снилось языческим королям Севера: на берегу Адриатики, омывающей Италию и Грецию, там, где один из могущественнейших римских императоров когда-то построил дворец для отдыха, в Салонах Диоклетиана, которые проникшие в регион славяне уже переименовали в Сплит.

Под конец, после нескольких дней изнурительных церемоний оба высших полководца потеряли терпение и выгнали всех своих советников, переводчиков и секретарей. Теперь они сидели на балконе, любуясь морем. Здесь же стоял кувшин с терпким тягучим вином. Все серьезные вопросы были решены, в данный момент целая армия переписчиков золотыми и пурпурными чернилами готовила нужное количество копий обширного договора. Единственное препятствие могло возникнуть лишь со стороны церковных иерархов, которые уединились, чтобы поговорить о своем. Каждому из двоих его светский коллега и спонсор дал строжайшие указания избегать осложнений. Ведь у церкви, растолковал император Бруно своему ставленнику папе Иоанну, могут быть неприятности похуже, чем расхождения по поводу истинной природы принятого на Никейском соборе Символа Веры.

Итак, императоры сидели себе, прислушиваясь, не возвращаются ли церковники, и обсуждали свои личные дела, как монарх с монархом. Возможно, каждый из них впервые так свободно и непринужденно говорил на эти темы. Беседа шла на латыни, которая ни для одного из них не была родным языком, зато позволяла общаться без посредников.