Ставни - Юрий Леж

— Вообще-то, здесь и сейчас планировалось вести речь о Европе, так ведь? — Камов уставился на британца с таким видом, будто поймал его руку в своем кармане. — И о странах, участвовавших в войне на стороне гитлеровской Германии. Иран к Европе не относится. И в войне не участвовал. А советские войска там находятся на основании договора от двадцать первого года. Уж вам ли, уважаемый, не знать?

— Я знаю, на каком основании в Иране находятся ваши войска, — обиженно ответил Иден. — Поэтому и интересуюсь, когда можно ожидать их вывода? Ведь ситуация по окончании войны кардинально изменилась, и со стороны Ирана никаких угроз южным границам России нет…

— Мне кажется, что это двусторонний вопрос, — ответил Камов. — Вопрос вывода из Ирана советских и — британских войск. И вопрос присутствия в Ираке, Трансиордании и Палестине британских военных аэродромов, как угрозы южным границам Советской России. Будем обсуждать это здесь и сейчас?

— Спасибо, не надо, — буркнул в усы Иден, подумав про себя, что резкая, на грани грубости, постановка вопросов и ответы на чужие вопросы со стороны Камова больше напоминают ссору двух пьяных пролетариев дешевом в пабе, чем старую добрую британскую дипломатию, полную полунамеков, вежливости и аристократизма.

— Вот как хорошо, что все меня правильно понимают, — ухмыльнулся Камов. — А теперь у Андрей Андреича есть к вам парочка слов. Надеюсь, выслушаете его так же внимательно, как меня…

«Кажется, этот личный представитель Хозяина откровенно над нами издевается, — подумал Гопкинс, выслушав корректный перевод слов Камова. — И никогда не поверю, что делает он это по своей инициативе…»

Вообще, манера разговора, поведение за столом и выражения, в каких Камов преподносил собеседникам новости из Советской России, разительно отличались от всего того, что и Гопкинс, и Иден видели раньше. Предыдущие советские собеседники изо всех сил старались не уронить собственного достоинства в глазах буржуазных дипломатов и так переигрывали в этом, что зачастую походили на собственные карикатуры из правых американских и консервативных британских газет. И никто из них ни на йоту не отклонялся от заданного текста, читая его едва ли не по бумажке и только изредка облегчая душу невнятными русскими ругательствами «в рукав».

А в это время Громыко говорил:

— В связи с тяжелым положением в народном хозяйстве России, необходимостью восстанавливать разрушенную промышленность и поднимать сельское хозяйство в бывших оккупированных западных областях страны, правительство приняло решение о введении режима жесткой экономии всех видов ресурсов в послевоенный период. Наркомат иностранных дел, следуя указаниям правительства, решил существенно сократить количество своих представительств и посольств за рубежом, особенно — в Европе. В ближайший год в Европе останется всего четыре российских посольства. Посольство в Праге будет обслуживать страны Восточной Европы: Чехословакию, Польшу, Румынию, Болгарию, Югославию, Албанию и Грецию. Посольство в Берлине будет обслуживать центральноевропейские страны и Скандинавию: Германию, Венгрию, Австрию, Данию, Швецию, Норвегию и Финляндию. Посольство в Париже будет обслуживать остальные страны Западной Европы, кроме Испании и Португалии, с которыми у Советской России нет дипломатических отношений…

Постепенно, размеренный, с хорошо поставленной дикцией, но все-таки какой-то убаюкивающий голос Громыко чуток сгладил первое, резкое впечатление от личности Камова, но тот поспешил исправить создавшееся положение.

— И еще, господа хорошие… — с ехидной улыбкой заметил он, когда дипломаты принялись «переваривать» возможные последствия дипломатического ухода из Европы Советской России. — На посошок что ли, как у нас говорят… Бумаги, конечно, вы получите не скоро, но предупредить своих можете уже сегодня. Советская Россия временно отказывается от всех обязательств по торгово-экономическим договорам. Нам надо оценить ситуацию в стране и решить, что мы из этих обязательств можем выполнить завтра, что — через пару лет, а что — категорически никогда…

Камов притоптал в пепельнице папироску, поднялся из-за стола, потянулся, разминая плечи, будто и не на дипломатических переговорах был, а к соседу заглянул на пару рюмочек перед сном.

— Пойдем что ли, Андрей Андреич, — позвал он Громыко. — Пусть они тут думают и решают, раз к серьезному разговору не готовы или полномочий у них нет… Про полномочия и серьезный разговор переведи им…auf Wiedersehen, мужчины…

Не обращая внимания на легкое перешептывание за его спиной, Камов быстро вышел из комнаты и прошел на крыльцо, где к нему подскочил, держа в приветствии руку у виска, начальник караула с извечным «за время несения службы никаких происшествий…»

— Вы вот что, товарищ майор, — попросил Камов, приглядевшись в осенней темноте к погонам офицера, — готовьтесь, вслед за нами гости эти из дома побегут, как тараканы от морилки, так что можете их шоферам сказать, что б моторы грели… А наша-то машина где?

— Здесь я, товарищ Камов, — отозвался из-за низенького штакетничка, обозначающего границу дворика, пожилой, усатый и грузный водитель в армейской простой форме, но с погонами младшего лейтенанта, полученными исключительно за выслугу лет. — И машина тута, я вот только дозаправился и размяться вышел…

— Ох, не говори мне этого страшного слова — дозаправка, — вздохнул Камов и обернулся к вышедшему следом Громыко: — Верно я говорю, Андрей Андреич?

— О чем? — осведомился не слышавший предыдущего разговора острожный Громыко.

— Что на этих перелетах мы только время понапрасну теряем, — пояснил Камов. — И задницу отсиживаем похлеще, чем на совещаниях. От совещаний-то хоть толк какой-нибудь иной раз произрастает, а от этих перелетов…

Камов разочарованно махнул рукой и направился к стоящему чуть в стороне от входа маленькому армейскому вездеходику нижегородского завода, почти полностью срисованному несколько лет назад с американского «доджа».