Автограф. Культура ХХ века в диалогах и наблюдениях - Наталья Александровна Селиванова

всегда было и другое: просто жизнь, любимые женщины, путешествия, книги, собственное писательство. Разве этого мало, чтоб не унывать?

— В «Двойном альбоме» помимо романа, о котором ты упомянул, есть еще и вторая книга — рассказов о фотографировании. Прочитав ее, я поняла, что ты принадлежишь к тому движению в нашей прозе, которое в критике имеет название «новой волны». Однако я никогда не встречала твоего имени в перечислении: Ерофеев, Попов, Пьецух, Толстая…

— Что и замечательно. Ведь глупо говорить о том, что эти авторы представляют некую «новую волну» в словесности: они очень разные: одни — новее, другие — не очень. Это «новая волна» в общественно-социальном смысле. Они когортой составили как бы новый литературный истеблишмент, недаром мы все почти ровесники. Ну, а в истеблишмент не записываются. Это итог тактики, политеса, дипломатии и хорошо поставленной рекламы. Ну и выдумки критиков, сочувствующих на трибуне той или иной команде. Но, отбросив посторонние соображения, можно сказать, что каждый все равно кончит за собственным столом в одиночку. К слову, все перечисленные тобой — мои знакомые, приятели и товарищи.

— Ты пишешь новую книгу?

— Да. И, увы, на сей раз без договора. Она называется «Дорога в Рим». Роман в новеллах. Это авантюрный роман, герой которого, меняя женщин, питает иллюзию, что приближается к некоей заветной цели. По форме что-то вроде записок Казановы. Или манновского «Феликса Круля».

— Как ты оцениваешь нынешнюю театральную ситуацию? Ведь кругом просто стон стоит — театр гибнет, никто в него не ходит…

— Да ничего подобного! Последний сезон в Москве открылся рядом блестящих премьер: во МХАТе «Горе от ума» — народу битком. Виктюк показал «Лолиту» Олби — яблоку негде упасть. Чеховский фестиваль прошел в общем удачно. На полных парах работает Миша Макеев в Театральных мастерских, Леша Левинский — в Международном театральном центре им. М. Н. Ермоловой. И это первое, что пришло на ум. Нет, как раз в театре намечается явственный ренессанс. Помимо того, что публика устала от толстых журналов, видео и дурного кино, она устала и от разъединенности, одиночества. А театр — это не только зрелище, но и общение.

— Ты описываешь весьма оптимистическую ситуацию. Примеряешь ее не себя?

— Я говорю лишь о первых симптомах оживления. Повсюду играют классику. Это хорошо: скоро заиграют и нас, современников.

— А пока?

— Есть кое-какие проекты. По просьбе Лодзинского театра и Валерия Фокина написал пьесу по роману «Братья Карамазовы». Недавно закончил пьесу для американцев.

— Как называется?

— «Русские едут, как во сне». Про некоего господина моих лет, который уехал в 70-х в Штаты, а сегодня хотел бы вернуться в Россию. Это для чикагского «Органик-Сиатр». Бог знает — понравится ли им?

— А что ты думаешь о сегодняшней жизни? Ты ею доволен?

— В бывшем Советском Союзе все было искусственно, все было придумано: экономика с общенародной собственностью, цены, засилье КПСС и КГБ. Когда открылась вся эта омерзительная ложь, я удивляюсь, что мы еще не живем по карточкам. Я предполагал, что будет гораздо хуже. Конечно, уровень жизни низкий. Но все в конце концов сбалансируется. Признаться, меня это мало занимает. Меня беспокоит издательское дело, которое умирает прямо на глазах. Книги современных авторов почти не выпускают. Да это и естественно. Литература начинает занимать свое место. Почетное, но скромное.

ГАЗЕТА МОСКОВСКИЙ КОМСОМОЛЕЦ

09.06.1993

Дон Кихот Гулага

Издательский центр «Терра» готовит полное собрание сочинений Домбровского. Наш корреспондент Наталья Селиванова встретилась с вдовой писателя, редактором-составителем этого шеститомника, Кларой Турумовой (Домбровской).

— Четыре ареста, почти четверть века в ссылках, тюрьмах, лагерях — и четыре реабилитации уже в 1956 году. Когда же это началось?

— Первый арест в 1932 году. Юра в ту пору был 23-летним московским студентом. Второй — в 1937-м. Освободили, правда, через семь месяцев. Потому что не согласился с предъявленным обвинением, не подписал ни одной бумаги. В 39-м — новый арест и новый лагерь. Но в 1943 году снова отпустили — отказали ноги. Выходила его, уже на воле, жена лагерного друга — Любовь Ильинична Крупникова. Последнее заключение отбывал в Тайшете. Да, он гордился, что добился полной реабилитации. А вот о том, что пережил в лагерях, вспоминать не любил. Относился к прошлому как к историческому факту. И судил о нем с присущим ему свободомыслием.

— Как правило, при обысках забирают рукописи. Много пропало?

— В 1949-м изъяли «Обезьяну». Ранний вариант романа «Хранитель древностей» тоже пропал, попал туда же, хотя ничего антисоветского в нем не было. Это потом, во второй редакции, появятся реалии и детали кровавого 37-го. Ни одной рукописи по запросу Домбровского КГБ не возвратил. Но кое-что все-таки вернулось. Чабуа Амирэджиби, сидевший с Юрой в лагере, запомнил такую историю. В начале 60-х домой к Домбровскому (он уже вернулся в Москву) пришел какой-то старичок с оклунком и спросил: «Правда, что вы Юрий Домбровский?» «Да», — последовал ответ. Старик оставил свою поклажу в коридоре и ушел. В ней оказалась рукопись «Обезьяны…», та самая, изъятая чекистами.

— Как все-таки судьба была жестока к нему! В 10 лет — смерть отца, видного московского адвоката, разрыв с новой семьей матери. Пришлось самому зарабатывать на хлеб. Колыма, Тайшет… Неужели это не оставило следов? Шрамов?

— Друзья, да и просто хорошие знакомые, любившие захаживать в наш дом, удивлялись, что в Юре нет ни озлобленности, ни жестокости. Он и в людях искал прежде всего человечность, доброту, ум. Разницы между именитым собратом по перу и случайным знакомым для него не существовало. Плевал он на социальный статус. Мог, как Пушкин, сказать: мне с любым интересно, от царя до будочника. Потому за столом нередко соседствовали ученый «античник» из Питера и новый знакомый весьма непрезентабельного вида, «друг Вася, в пивной познакомились…».

Однажды в Алма-Ате, в библиотеке, Юра столкнулся с человеком, когда-то написавшим на него донос. Вышли в коридор. И тут началась истерика — не с Юрой, конечно. Дрожит весь, кричит: ты, мол, бродяга и босяк, а у меня семья…

— И как же поступил Домбровский?

— Как он мог поступить… Ну, ладно сказал, хватит, пойдем, выпьем. Мне потом объяснил: «Да он мертвец! Не убивать же уже мертвого…». А ведь еще в лагере, знаю, мечтал об освобождении только для того, чтобы найти и уничтожить иуду…

— Но это же чистой воды донкихотство.

— А он и был Дон Кихотом. Дон Кихотом Гулага, так называл его Арман Малямян, репатриант, посаженный сразу же по возвращении из Франции в Армению.

— А что происходило с Домбровским в 70-е?