Две новеллы - Эктор Мухика

— Постоялые дворы. Есть еще пансион, на Главной улице.

И он шагнул за порог, даже не оглянувшись.

Приезжий повернул ключ в зажигании — о, этот привычный, невыносимо привычный жест! — и его новенький комфортабельный «форд» опять рванул с места. Ему хотелось кричать криком, проклинать белый свет. По дороге он то и дело поглядывал на сиденье справа. Левой рукой держал руль, а правой перелистывал брошенные на сиденье бумаги — накладные, счета в трех экземплярах, образчики товаров. Чтобы как-то подавить монотонную дорожную скуку, он пробегал их взглядом, складывал в стопку, подравнивая ее, пока не добивался идеального порядка, помечал в записной книжке имена и адреса клиентов. Его голубые глаза сквозь недавно рекомендованные окулистом очки следили за скольжением пера по разграфленному листку бумаги. Иной раз взгляд на мгновение задерживался на заголовках столичных газет, брошенных тут же, на сиденье. Старые газеты обычно хранились в кипе счетов и накладных по нескольку дней. Бывало, что с собой он прихватывал в дорогу четыре-пять экземпляров одного номера, и если там было рекламное объявление его фирмы, то подолгу разглядывал его, многократно повторенное, в окружении повторенных же сообщений о происшествиях, до которых так падка пресса. Всегда это было одно и то же. Похищена девочка; кому-то помешали кончить жизнь самоубийством; некто совершил преступление и скрылся; там-то произошла драка, столько-то раненых; иногда: полиция напала на демонстрацию рабочих. Всегда одно и то же. Поездки. Бесконечные разъезды. Дороги. Он покидал столицу и устремлялся в провинцию по желтым, серым, пыльным проселкам. Сквозь неутолимую жажду иссушенных солнцем дорог. И всегда одно и то же. Прибыл, устроился на ночлег. Отель, заезжий двор, меблированные комнаты. Чужие жизни — вялые, бесшумные, словно разморенные зноем мухи, ползающие по краям тарелки с едой. Всегда одно и то же. Белое, жгучее, слепящее солнце и эта мучительная жажда, которая отступает только перед спиртным — ромом или виски. Всегда одно и то же. Поездки. Бесконечные разъезды. Дороги. И виски, виски — оно поглощало почти все его немалое жалованье. И — счета, накладные, образцы товаров...

— Вот образчики... Счет в трех экземплярах, пожалуйста, у бухгалтерии свои законы... Лучшие в Каракасе импортные товары... наши агенты в Нью-Йорке выполняют заказы немедленно... С постоянных клиентов мы берем на пять процентов дешевле...

Время от времени, когда перед глазами начинали возникать миражи, он переводил взгляд с дороги на вывалившиеся из портфеля на сиденье бумаги. Накладные, расписки, листы с образчиками. Голубые, сброшюрованные в книжку бланки счетов, которые он старательно заполнял в трех экземплярах каждый, если удавалось внушить клиенту, что товары, поступающие прямо из Нью-Йорка, всегда отличного качества.

— Товар безупречный.

Как звезды.

И так вот уже пять лет, эти голубые счета. Он не помнил точно, в какой день это началось. Помнил лишь, как, провалившись на экзаменах в колледже, предстал перед отцом и тот величественно и твердо сказал:

— Отныне сам добывай себе хлеб насущный. Я не желаю иметь в доме паразитов.

Он вспыхнул от стыда и чуть было не ударил отца по его августейшему лицу.

Год спустя старик умирал от нефрита — так было сказано в письме матери. Но он-то знал, что в последние годы отца мучила болезнь предстательной железы, и, видимо, этим объяснялась его раздражительность. Недаром же он говаривал сыну:

— Остерегайся излишеств, парень. За молодые грехи расплачиваемся в старости.

Просто и ясно.

Сегодня исполнилось четыре года со дня смерти отца. А сам он уже пять лет провел в постоянных разъездах. Поначалу ездил с шофером. Этот работяга находил удовольствие в том, что раскрывал новичку секреты дороги. Вот тут низинка, в половодье смотри в оба, под водой ее не видать; вот тут крутой поворот — чистая петля, а потом дуй прямо целых восемь километров. Но вскоре новичок предпочел ездить один. Овладел секретами дороги и секретами профессии. Технология дела неизменна. Дубликат покупателю, копию к себе в портфель, оригинал — фирме. С тех пор перед его голубыми глазами тянутся непрерывной чередой голубые книжечки. Увесистые, пухлые, зелено-голубые. Словно разжиревшие навозные мухи. Одна тощает, на смену из портфеля вылезает другая. Еще одна, и еще, и еще. Весь путь усеян голубыми книжечками.

Сейчас он едет со скоростью пятьдесят. Дорога от заставы до городка пряма и недавно вымощена. Стрелка на янтарно-желтой шкале качнулась к семидесяти.

Он въехал в город.

II

Комфортабельный «форд» покрыт толстым слоем пыли. Тело истерзано усталостью, но еще нужно подыскать пристанище. По Главной улице, пересекающей городок с севера на юг, мощенной утрамбованным гравием, снуют прохожие. Клаксон ревет требовательно и капризно. Мальчишки с криками устремляются толпой за машиной. Батраки из пригородного имения, оказавшиеся тут по своим делам, оторопело смотрят вслед нетерпеливому путешественнику, и один из них, осмелев, бросает вдогонку презрительно: «Ишь ты, франт!» Из окон, прикрытых решетчатыми ставнями — стражами целомудрия, робко выглядывают девушки.

Впереди, метрах в ста от машины, показалась висячая вывеска: «Пансион». Это слово означало постель, где можно выспаться, и неизбежный ужин. Какое-то по-детски озорное чувство вдруг вспыхнуло в душе приезжего, и он напоследок поддал газу. Остановившись, он не вышел, а выскочил из машины, с силой хлопнув дверцей.

Вечерело.

Он долго отдыхал, прежде чем встать и одеться — без намека на щегольство — к ужину. Краски уходящего дня смещали представление о времени. Это происходило всегда после проведенной за рулем утомительной ночи. Прибыв на место, он ложился отдыхать, а проснувшись, не мог определить, что на дворе — вечер или утро. Сейчас небо — пузатый сладострастник — буйствовало в пиршестве красок. Расточительно-щедрый свет заливал все сущее. Гигантское пурпурное облако готово было вот-вот вспыхнуть и взорвать все небо. Как если бы давно исчезнувший мир внезапно возник перед его глазами, он всеми чувствами впитывал симфонию цвета, льющуюся с небосвода: оранжево-пурпурно-фиолетово-голубую. Помнится, на школьной доске аккуратный старичок с бородкой писал мелом:

Бывает час на склоне дня —мир заблестит сильней, чем в полдень,трепещущий, недолгий миг,с любовной вспышкой лишь сравнимыйНежней и четче вязь ветвей,чеканней профиль древней башни...

Буквы на черной доске белые-белые, мелкие, старчески неровные.

Урок литературы в колледже, который он так и не закончил.

На этот раз он пошел куда глаза глядят. Длинные ноги мерили крупными шагами утрамбованную гравием улицу. Горечь, давящая грусть поднимались со дна души. Нескладное тело покачивалось на ходу, и чудилась в этом согнутом теле внутренняя незаполненность, пустота, и в пустоте какой-то прерывающийся звук отсчитывал секунды.

— Простите...

Случайно столкнулся с пешеходом.

Было шесть вечера. Колокола зазвонили к мессе, женщины, не замедляя шага, привычно крестились. Вдоль улицы тянулись основательно, добротно выстроенные дома в колониальном стиле, а из окон глаза всех оттенков тайком следили за странным прохожим. Вот его нелепая фигура поравнялась с тремя высокими окнами, закрытыми решетчатыми внутренними ставнями. В глубине каждого таилась пара женских глаз. Не успел он миновать окна, как створки решеток одна за другой осторожно приоткрылись и три миловидных лица выглянули наружу. Возможно, потому, что он был новым человеком в этом городе, на него смотрели с таким болезненным любопытством. Особенно одна из женщин. Он заметил: в ее лице было что-то от. медузы, казалось, оно вот-вот растворится в предзакатных сумерках. Он остановился, оглянулся через плечо на окна. Все три лица были действительно прекрасны, и, сам не зная, как и зачем, он вплел их в придуманную тут же легенду наподобие читанных в детстве восточных сказок, показавшуюся ему безвкусной и невыразительной. Прошла минута. Две. Три. Решетки на окнах тихонько прикрылись. Робкие белые руки несколько раз надавили на решетки изнутри, прежде чем створки, наконец, плотно сомкнулись. Последним закрылось окно, где белело лицо медузы, откуда, казалось, исходил нечеловечески проницательный взгляд. Скрипнули ржавые оконные петли, а он все стоял перед тяжелыми, наглухо замкнувшимися окнами старинного дома, из которого теперь доносился приглушенный шепот.

Было уже семь. Оранжево-багряное солнце упорно сопротивлялось надвигающейся ночи, оживая на мгновения, словно иссякающая лампа. В пансион он вернулся уже знакомым путем.

III

Долгий ужин проходил в молчании. За столиком кроме него сидел еще один новый в этих местах человек — инженер, приехавший из столицы с официальным поручением. После супа, как водится в провинции, неизбежно завязалась беседа, на столе появилась бутылка старого импортного вина. Молодому инженеру, едва успевшему получить диплом, доверили осуществлять здесь какой-то новый проект, и он был полон честолюбивых замыслов. Откровенно говоря, это его первая в жизни работа. И получил он ее благодаря стараниям своего двоюродного брата, служившего в министерстве экономики. Инженерик в упоении рисовал картину своей будущей деятельности, подкрепляя слова размашистыми жестами, и не мог сделать глотка без наивного тоста.