Дождь будет - Борис Можаев

Возле машины Николая Ивановича поджидала все та же музейная девица. Но теперь с ней рядом стоял приземистый, тугощекий парень в кедах и с фотоаппаратом на животе.

- Ну, что еще? - сердито спросил Николай Иванович, подходя.

- Николай Иванович, дорогой! Пожалуйста, не сердитесь, - она прямо на цыпочки поднялась, того и гляди обнимет да расцелует. - Оказывается, у вас кулечный промысел сохранился? Кули рогожные ткете. Прямо чудеса!

- Чего же тут расчудесного?

- Ну как же? Рогожи! Это ведь один из древнейших промыслов на Руси... Сохранился в девственном виде, так сказать. Это находка для нашего музея. Я вот и фотокорреспондента пригласила.

- Спартак Ласточкин, - представился парень с фотоаппаратом на животе.

- Для вас находка, а для меня вся эта канитель может потерей обернуться.

- Почему?

- Потому что запрещают колхозам промыслами заниматься. Тик у нас отобрали. Шуметь станете - и кули прикроют.

- Почему же?

- А чтоб мы только в земле ковырялись, не глядели бы по сторонам.

- По-моему, это абсурд. Если промысел выгоден для вас, занимайтесь на здоровье - сказал Спартак Ласточкин. - Вы меня просто заинтриговали. Надо посмотреть.

- Ну что ж, садитесь, - угрюмо, но покорно сказал Николай Иванович. Что же вам показать? - спросил он в машине своих навязчивых гостей.

- Сперва плоды, так сказать, промысловых усилий. Что это вам дает? сказал Спартак Ласточкин.

- Севка, давай на скотный!

"Волга", ныряя на дорожных ухабах, резво выкатила в поле. За оврагом, на пологом взъеме, в строгом порядке потянулись вдоль села коровники, телятники, свинарники... дворы, дворы. Каменные фундаменты, бревенчатые стены, рифленые, серые, как речные плесы, крыши. И конца не видать.

- Это все на кули построено, - сказал Николай Иванович.

- На рогожи? - удивилась девица.

- Да, на рогожи. Только за прошлый год мы продали этих кулей на двести тысяч рублей.

- А кто же их покупает?

- Те, кто рыбу ловит. Все! От Белого моря до острова Сахалина.

- Невероятно! - воскликнул Спартак Ласточкин. - Везите нас в избу. Покажите, как ткут эти богатства.

- Давай в село! - приказал шоферу Николай Иванович и, обернувшись назад, неожиданно для себя стал откровенничать: - А кредиты не дают нам на покупку мочала. Говорят - неплановое производство. Не положено! Значит, мы вроде бы подпольщики. Просто смех! И агента своего держим в Башкирии. Мочало закупает. И платим выше кооперативных цен. Дерут с нас сколько хотят. И вагоны не дают нам для перевозки сырья. Так мы по праздникам перевозим, когда дорога разгружается. А в заявках на вагоны вместо мочала пишем - зерно. Мочало нельзя. Ни-ни... Непланово!

- Невероятно! - сказал Спартак Ласточкин.

- Невероятно! - подтвердила девица из музея.

Машина остановилась возле крайней избы. На бревнах у завалинки грелся на солнышке сухонький дед с жидкой, землистого цвета бороденкой.

- А вот и ткач, - сказал Николай Иванович, вылезая из машины. - Евсеич, наладь-ка нам свою орудию!

- Это можно. Проходите в избу.

Евсеич пошел впереди, шаркая кирзовыми сапогами. Глядя на его узкую согнутую спину, на его морщинистую сухую шею, Спартак Ласточкин сказал, усмехаясь:

- Чего уж ему ткать! Хорошо хоть, что своим ходом идет.

- Это мои главные кадры. Опора! - ответил Николай Иванович. - У меня триста человек пенсионеров и всего тридцать молодежи.

- Невероятно! - воскликнула девица.

В избе их встретила бойкая старушка с рыхлым, раздавшимся на все лицо носом, в домотканом переднике, перетянутая поперек живота, точно сноп.

- Ай, гости дорогие! И чем мне вас угощать-потчевать? Да и откель же вы такие хорошие будете? Уж и не знаю, куда пристроить вас, - певуче причитала она и хлопала руками по бокам.

- Дед, да чего ж ты рот разинул? Натяни-ка основу поскорее! - крикнула она совсем иным тоном. - Покажи людям свою снасть-то!

- Это мелянок верхний. А вот - нижний, - пояснял Евсеич и подвязывал на веревках две длинных палки. - А посередь берда. Мочалу, значит, натягивает. Которая лучше, на основу идет. А похуже - уток.

Подвесив к потолку свою нехитрую снасть, Евсеич начал набирать из пучка мочало для утка и загонять его билом. Горьковато и пряно запахло липовой свежестью, и в воздух полетели мочальные хлопья.

- Уж как он работал-то! - умилялась хозяйка, глядя на своего старика. Била-то, бывало, ходенем ходила в руках. Глазом не усмотришь.

- Он еще и теперь молодец. Давай, давай! - сказал Николай Иванович.

- Нет уж, хватит... Отдавал свое.

Евсеич повернул вспотевшее острое, птичье лицо, с минуту молча и рассеянно смотрел на гостей, тяжело дыша, будто прислушиваясь к чему-то своему:

- Ноне во сне видел - быдто наро-оду в избу навалило. Думал, отпевать меня станут. А вон что, оказывается. Вы пришли.

- Что у вас болит? - спросил его Ласточкин.

- Нутро, - ответил Евсеич и, помолчав, добавил: - Все нутро болит.

- Он докторов боится, - озорно поглядывая на Евсеича, сказала хозяйка. - Боится, как бы его в больницу не положили.

- Чаво там делать, в больнице? Вон - осень на дворе. У нас дров нет, а ты - в больницу, - говорил свое дед.

- Зачем тебе дрова-то? Небось и до зимы не доживешь! - все более резвилась хозяйка.

- А то что ж, и не доживешь, - согласился Евсеич. - Поработал, слава тебе господи. С двадцать четвертого года все кули тку.

- А пенсию вам платят? - спросил Спартак Ласточкин.

- Тринадцать рублей по инвалидности.

- У нас колхозная пенсия, - пояснил Николай Иванович.

- Сколько же вы зарабатываете? - спросила девица из музея.

- А вот считайте, - вступился Николай Иванович. - Платим им по шестнадцать копеек за куль. Кулей восемь соткете за день-то?

- Чаво там восемь! - укоризненно ответил старик. - Кулей шесть осилим со старухой вдвоем.

- Вдвоем?! - отозвалась бодро хозяйка. - Да я одна боле натку. С места не сойтить, натку. Нук-те!

Она села за этот примитивный станок и ловко начала петлять плоской билой.

- Хватит уж резвиться-то! - остановил ее председатель.

- А не тревожьте ж меня, ради бога! Дайте уточину доткать, - она кокетливо избоченилась и, глядя на гостей через плечо, просительно затараторила: - Ай, с барыни десятоцку да с вас по пятацку!.. - и, довольная своей прибауткой, весело рассмеялась.

- Один момент! - поднял руку Спартак Ласточкин. - Вот в такой позе мы вас и спроектируем на бумагу. Музей любит радостный современный труд. Как раз то, что надо.

Он раскрыл фотоаппарат и засуетился вокруг старухи.

- Рублей тридцать зарабатывают в месяц на двоих - и то хлеб, - сказал Николай Иванович. - Дело-то верное. Но вот беда - не финансируют нас под кули. Непланово! Осенью нам нужно заготовить сто тонн мочала. Значит, требуется тысяч семьдесят рублей. Но банк не дает нам взаймы под это дело. Ведь выплатим через три-четыре месяца. Где же нам занимать деньги? Дело требует оборота. А если мы не закупим с осени мочало, значит, - труба.

- А знаете что? - участливо посмотрел на него Ласточкин, взяв Николая Ивановича под руку. - Мы вас посадим на скамью рядом с Евсеичем. На фоне станка... А? Маленькое производственное совещание. Жанр!

- Нет! - Николай Иванович отступил к порогу. - Вы меня извините, но больше не могу с вами. Некогда.

Он протянул руку девице из музея:

- Спасибо за участие!

Она цепко обхватила его пятерню:

- Спасибо вам! Вы нам клад открыли. Мы еще что-нибудь поищем из инвентаря. Ведь это настоящий рогожный промысел... Колоссально!

Николаю Ивановичу вдруг стало не по себе: "Мотаюсь я бог знает с кем", - досадливо подумал он. И жаль стало времени, потраченного на эту девицу в клетчатых штанах и на этого упитанного тугощекого корреспондента. И себя стало жаль: "Лезу я со своей нуждой ко всякому встречному-поперечному. Ну, кому это нужно?"

Он поспешно вышел во двор и впервые за сегодняшнее утро почувствовал жару. Воздух был томительно-душный и недвижный. Небо затянуло какой-то белесой сквозной поволокой, словно тюлевой занавеской задернуло. Сквозь эту кисейную муть солнце выглядело красным, как раскаленная сковорода. Николай Иванович лопатками, плечами, бритой головой почуял эту влажную тяжесть жары. "Эка парит! Дождю не миновать", - подумал он.

Куры и те сидели в тени возле завалинки, раскинув крылья, тяжело и часто дыша, словно и они поджидали дождя.

А на бревнах, на самом солнцепеке, задрав локти кверху, положив кулаки под голову, спал Севка. Глаза он прикрыл козырьком кепки и так храпел, что стоявший неподалеку от бревен теленок тревожно поводил ушами, готовый в любую минуту дать стрекача.

Николай Иванович ткнул Севку в бок:

- Эй, сурок! Интересно, что ты ночью делал?

- А! - Севка приподнялся на локте и ошалело глядел на Николая Ивановича.

- Походя спишь, говорю. Чем ночью занимался?

- Звезды считал.

- Ага. Сквозь девичий подол.

Севка хмыкнул и спрыгнул с бревен:

- Куда поедем?

- Подальше от этих чертей. Жми в Пантюхино.