Вслед за Эмбер - Кристин Лёненс

приличия. Наш первый телефонный разговор был абсурдным, потому что я отчетливо услышал лошадиное ржание в трубке и спросил:

– Это что, лошадь? Ржет? – Не могу объяснить, почему ее ответное «Это что, машина? Гудит?» так сильно нас рассмешило.

Может, то была эйфория от возможности снова разговаривать. Наша болтовня по телефону стала главным событием дня! Повесив трубку, я порой улыбался еще несколько часов. Например, в первую неделю после Намбассы она рассказала, как днем собирала дрова и увидела двух свидетелей Иеговы, подходящих к их дому. Эмбер узнала мужчину и женщину – они приходили пару месяцев назад, – так что спряталась за поленницей, радуясь, что осталась незамеченной… Ровно до того момента, как они обошли дрова, а там – она, сидит скрючившись. Между тем мужчина, держа полено, процитировал Библию: «Не прячься от присутствия Господа Бога среди деревьев сада». На следующей неделе я рассмешил ее до слез рассказом, как выполнял задание для Оклендского технологического университета. Я снимал море в черно-белом цвете. По пленкам шли противные полосы-трещины: ветер подхватил прядь моих волос и они оказались прямо перед линзой! Я с большим трудом выцарапал зачет, доказывая преподавателю, что так и задумывал: показать текстуру реальности, которая может в любой момент разбиться на осколки, совсем как наши хрупкие жизни.

У нас дома, в скромной гостиной, телефон висел на стене под лестницей, но, даже когда телевизор был включен и показывали шестичасовые новости, ничто так не интересовало маму и папу, как информация, которую они могли выудить из обрывков моих разговоров с «новой девушкой». Иногда это была всякая чепуха о нашей совместимости: я – Рыбы, она – Водолей и родилась на три дня раньше меня. На самом деле Эмбер родилась на три года позже меня, но по дням – на три раньше, 17 февраля 1961 года. Через несколько недель ей будет восемнадцать, это родителей очень интересовало. В те дни все дома знали, кому я звоню, потому что платный код был супердлинным для супермаленького места, где она жила, 07127, и, хотя номер телефона сам по себе состоял только из четырех цифр, так получилось, что он оканчивался на 11, и повторяющийся ритм набора выдавал меня с потрохами. Виктория, моя младшая сестра, считала своим долгом подслушивать наши разговоры, тайком снимая на кухне трубку другого телефона. Уотергейт прямо в моем доме, и мама закрывала на это глаза – вероятно, потому, что стукачка все докладывала ей!

Однажды я спросил Эмбер, что, если мы с моим лучшим другом Беном приедем повидать ее в воскресенье. Я выбрал Бена не просто так: у него был автомобиль «Сузуки-Фронте» 1969 года – достаточно приличного вида, чтобы позвать именно Бена, но не настолько хороший, чтобы я без собственных колес выглядел неудачником. Кроме того, у Бена была расщелина на подбородке вроде попки недоношенного ребенка, так что, если у Эмбер не было чрезмерного материнского инстинкта, Бен и по внешности был мне не конкурентом. Но Эмбер извинилась, ей нужно ехать с отцом на ярмарку в Филдинг, показать там жеребцов-производителей (как я понял, это дорогие рысаки, выращенные вместе с матками). В следующие выходные – ей «ужасно жаль» – у ее бабушки юбилей, семидесятилетие. Как бы Эмбер ни нравилось, что я ей звоню, меня не покидало ощущение, что ей не разрешалось «принимать гостей»: часто наши разговоры заканчивались резким «Мне пора!» или «Позже поговорим!», и она бросала трубку, если ее отец оказывался поблизости.

Как-то вечером спустя несколько дней я зашел в красную телефонную будку, желая получить хоть немного приватности, и через один гудок Эмбер ответила. Я сказал что-то о том, как мечтал услышать ее голос.

– Нет, юноша, – произнес голос. – Это мама Эмбер.

Ошибка мгновенно отрезвила меня.

– О, простите! – Я запнулся. – Вы, должно быть, миссис… – И только тут я осознал, что не знаю фамилии Эмбер.

Для меня она всегда была просто Эмбер, ну, как Шер – это Шер.

– Диринг, – подсказала мама Эмбер. – Миссис Диринг.

– Можно мне, э-э-э, поговорить с Эмбер?

– Она набирает воду для лошадей и вот-вот вернется.

Следующие несколько минут мои монетки сгорали быстро, как бенгальские огни. Время от времени я слышал только не в меру любопытного соседа (у Эмбер дома спаренный телефон). И все же мне казалось, что повесить трубку – означает показать: я не хочу разговаривать с ее матерью. Я слушал, как ритмично падают монеты, как их проглатывает ненасытный автомат. Моя надежда исчезла с последней из них, телефон принял решение за меня.

10 марта 1979 года

Я приехал на полчаса раньше из страха на полчаса опоздать, так как никогда не знаешь наперед, каким будет движение в Окленде. Папа был добр: одолжил свой рабочий фургон. Правда, я решил припарковать его подальше – из-за трещины на лобовом стекле и надписи: «Нет слишком трудной или легкой работы!» (Правда лишь наполовину: кое-какая работа была слишком трудной и опасной, чтобы делать ее в одиночку, а с легкими задачами к нему не обращались.) К тому же я чувствовал себя неуютно, выбираясь из рабочей машины в новеньком костюме. Выглядело, будто костюм я украл, а мою машину забрали за долги.

Когда Эмбер упомянула «благотворительное мероприятие» на Маунт-Альберт-роуд 100, она ни словом не обмолвилась, что это Альбертон-хаус, двухэтажный белый особняк с выпендрежными башенками. До этого я полагал, что в следующий раз увижу Эмбер на ее территории – у родителей на ферме. (Говорят ли «ферма» о месте, где выращивают рысаков?) Я практически ничего не знал о разведении лошадей, но легко мог представить, как Эмбер с заплетенными в две длинные косы волосами кормит лошадей с рук сеном или соломой. (Есть ли разница между сеном и соломой?) Конечно, я знал, что буду чувствовать себя не в своей тарелке, но мне казалось, мы равны, вроде городской и деревенской мыши. А потом я увидел это место, и внезапно разговоры Эмбер о лошадях, все эти «сир», «мадам» и «дрессаж», навели на мысль: «Не мой уровень». Я пытался не думать об этом. В конце концов, я хороший парень, который относится к ней как к леди плюс усердно работает, чтобы устроиться в жизни, и вообще, кому есть дело до такого снобизма?

Мои новые лакированные туфли сильно скользили, а подойдя к «месту действия», я почувствовал себя совсем неуютно, когда увидел других гостей, – настолько они все были расфуфыренны. Едва моросило, но уже раскрылись зонты, похожие на купола-луковички. В моей семье зонты при первом же порыве ветра выворачивались и принимали форму тюльпана. Я поднимался по изящной пологой лестнице сквозь вихри смешивавшихся духов. Пускали по приглашениям – нужно было назваться, и тебя отмечали в списке. Следующее препятствие – дамы, которые принимали у гостей вещи. У меня не было ничего, что я мог бы снять и не выглядеть так, будто продул в покер на раздевание. Все это время Эмбер наблюдала за мной: вдруг бы я не попал внутрь, но все равно я не сразу узнал ее и почти прошел мимо – высокая прическа, сандалии на платформе (моих 180 сантиметров неожиданно хватило с натяжкой). Она смотрела на меня, уперев кулачки в бедра в притворном гневе.

– Два месяца прошло, а ты меня уже даже не помнишь? Похоже, я не умею оставлять о себе впечатление надолго!

– Черт возьми, что случилось с твоим глазом? – спросил я. Ее макияж, несмотря на синие тени, только частично маскировал синяк.

– Сама виновата! – Она хлопнула себя по лбу и рассмеялась. – Один наш горячий жеребец не хочет рысить и постоянно переходит на галоп. Я лонжировала его вчера, и он пришел в ярость, мотал головой, срезал круг. – Она погрызла заусенец. – Вольная душа, вот и все. Его зовут Колыбелька.

– Колыбелька? – переспросил я недоверчиво.

Она усмехнулась:

– В лошадином мире с Колыбельками, Спокойками или Мериносами как раз и надо держать ухо востро.

– Не уверен, что поставил бы на лошадь, которую зовут как матрас.

– И был бы неправ. – Она лукаво улыбнулась.

Мы смотрели друг на друга не отрываясь, и между нами явно пробегали искры. Благодаря отцу я знал кое-что об электричестве, он назвал бы это «полезным» током.

– Вижу, ты не изменился, – сказала она, а окинув взглядом