Собрание стихотворений 1934-1953 - Дилан Томас

Тогда я не боялся б ни потопа,

Ни яблока, ни бунта мутной крови.

Пусть клетки скажут, кто мужик, кто баба.

Уронят сливу, словно пламя плоти,

И если волосы бы прорастали,

Как крылышки гермесовых сандалий,

И эти бедра, детские пока, 

Чесались бы... ну, как у мужика.

Я не боялся бы ни  топора,

Ни виселицы, ни креста войны.

Пусть пальцы скажут, кто я есть, рисуя

На стенке девочек и мужиков,

И я не убоюсь движений силы

Туда-сюда… И голодом подростка

Жар обнаженных нервов тренируя,

Не убоюсь чертей, зудящих в ляжках,

И той, рождающей людей, могилы.

Да, если б это трение любви,

Которое ничьих морщин не тронет,

Но и омолодить не сможет тоже,

Меня бы щекотало… Если б старость

Хранила мужество творить всегда,

Не убоялся б я походки крабьей,

И пены моря: пусть у ног любимых

Прибои мертвые рождают брызги,

И время охладится как вода!

Мир этот полу-дьявол, полу-я,

Наркотиком, дымящимся в девчонке,

Обкрутится вокруг ее бутона

И наконец-то выплеснет желанье,

Пока ж – сижу  бессильно-стариковский, 

И все селедки моря пахнут бабой,

А я сижу, смотрю на эти  пальцы,

Куда-то уносящие дыханье…

Так это тренье,  что меня щекочет, –

Игрушка обезьяны между ляжек?

Младенчество людского рода? Или

Предвестье мокрой и любовной тьмы?

И пусть грудь матери или любимой

Прекрасна, пусть мы в этом утопили

Свои шесть футов трущегося праха –

Но легкость смеха не постигнем мы. 

Что это трение? Перышко по нервам? 

Смерть по  бумаге? Жаждущие губы?

Христос рождается уже  в терновом

Венке под древом жизни? Смерть иссохнет,

Но шрифт –  стигматы слов моих – начертан

Пером твоих волос  Дождусь же дня,

И станет тренье взрослости и слова 

В конце концов метафорой меня!

10. НАШИ ЕВНУХОВЫ СНЫ

1.

Беcплодны евнуховы наши сны в свете любви:

Сны по ногам мальчишек лупят:

Им  простыни, как скрученные шарфы, 

Ногами девичьими кажутся. Мальчишка хочет

То гладить, то в объятиях сжимать

Ночных невест, вдов, добытых из ночи.

А девочек задерганные сны

Оттенков цвета савана полны,

Они, едва закатится светило, 

Свободны от болезней и смертей,

Оторваны от сломанных кроватью мужских костей: 

Лебёдки полночи их вынут из могилы.

2.

Вот  наше время: гангстер и его подружка,

Два плоских призрака. Любовь на пленке

В наш плотский  взгляд хоть искорку огня

Несет, с полночной чушью раздуваясь.

Но чуть проектор кончил – их уносит

В дыру. И нет их на задворках дня. 

Между юпитерами и нашими черепами 

Отраженья ночных видений вертятся, вызывая дрожь,

Чтобы мы, глядя, как тени то целуются, то убивают,

Поверили в реальность и стрельбы, и объятий,

Влюбляясь в целлулоидную ложь.

3.

Так что ж такое мир? 

Который из двух снов пойдет к чертям?

Как выпасть нам из сна?

Зады поднимет красноглазый зал – 

Прочь, полотно крахмальное и тени,  

Прочь, солнечный владыка сказочек Уэллса,

Ты лучше б из реальности сбежал! 

Но глаз на фотокарточке женат,

И одевает он невесту в кожу 

Нелепой кривобокой правды.

Сон высосал у спящих веру в то, 

Что люди в саванах вновь оживут исправно!

4.

Вот это – мир: он  лгущая похожесть,

Клочок материи, что рвется от движенья,

Любя, но сам оставшись нелюбимым,

Ведь сон выкидывает мертвых из мешков

И делает их прах зачем-то кем-то чтимым.

Поверь, что мир таков. 

Мы прокричим рассветным петухом,

Отправим к черту мертвецов забытых,

И наши выстрелы легко собьют

Изображенья с кинолент. А там

Мы снова сможем приравняться к жизни: 

Всем, кто останется, – цвести, любить и жить!

И слава нашим кочевым сердцам.

11. ОСОБЕННО, КОГДА ОКТЯБРЬСКИЙ ВЕТЕР

…Особенно,  когда октябрьский ветер       

Мне пальцами морозными взъерошит        

Копну волос, и пойман хищным солнцем, 

Под птичий крик я берегом бреду,              

А тень моя, похожая на краба,                      

Вороний кашель слышит в сучьях сонных,

И вздрогнув, переполненное сердце           

Всю кровь стихов расплещет на ходу –       

Я заточен в словесную тюрьму,

Когда на горизонте, как деревья,

Бредут болтливые фигуры женщин, 

А в парке – звездная возня детей…

И я творю стихи из буков звонких,  

Из дуба басовитого, из корня 

Терновника, или из этих древних

Соленых волн – из темных их речей.

И папоротник маятником бьется: 

Раскрой мне этот нервный смысл времён,

Смысл диска, вспыхивающего рассветом,

Смысл флюгера, что стонет от ветров, –

И я опять стихи творю из пенья 

Лужаек, шорохов травы осенней,

Из говорящего в ресницах ветра,

Да из вороньих криков и грехов.

Особенно когда октябрьский ветер…

И я творю стихи из заклинаний

Осенних паучков, холмов Уэллса,

Где репы желтые ерошат землю,

Из бессердечных слов, пустых страниц –

В  химической крови всплывает ярость, 

Я берегом морским иду и слышу

Опять невнятное галденье птиц.

12. ТЕБЯ ВЫСЛЕЖИВАЛО ВРЕМЯ

Тебя выслеживало время, как могила,

Гналось, ласкаясь и грозя косой,

Голубка, в катафалк запряженная в твой,

Любовь наверх по голой лестнице спешила

Под купол черепаший, и тогда

Настал портновский час: вот ножницы шагают.

О, дай мне робкому, дай сил средь робких сих.

Я без любви так наг! Бездомно я шатаюсь,

Ведь у меня украли лисий мой язык!

Портновский метр отмерил время!

О, Господа мои вы, голова и сердце, 

Позвольте тощей восковой свечой

От мерзлых синяков души мне отогреться, 

Забыть тот стук лопат, и – головою в детство!

От всех логичных мыслей прочь.

Ну как с моим  лицом воскресным, школьным, постным,

С мишенью этих глаз, как будет мне дано?

Мне в куртке времени, смертельной и морозной, 

Успеть ли в жизни мне замкнуться в женском «о»?

Или в смирительной могиле?

Вы, гложущие мозг, вы надо мною властны,

Морзянкою стуча по черепам камней,

Отчаянье в крови и веру в бабью влажность

Оставьте мне меж ног, и не мешайте ей 

Средь евнухов собою стать…

О, глупость возраста! Куда скажи мне деться?

Над черепом любви вдруг с неба молоток!

Ты череп, ты  герой, ты труп в ангаре детства,

Ты палке всё твердишь, мол не настал ей срок, 

Так я и никогда…

Но радость, господа, без стука входит в двери,

И пусть железный крест мне поперек пути,

Ни деготь города, ни темный страх потери   

Не помешают мне по щебню перейти

Через расплавленный смертельный…

Я восковую свечку в купол окунаю 

 (Так радость или  прах маячит там в окне?),

Бутон Адама вскочит, продырявив саван,

Для сумрачной любви есть всюду место мне!

Сэр череп мой, вот где твоя судьба!

Конец всему придет. И эта башня тоже,

Как пирамиды слов, как дом ветров, падет.

Мяч пнут ногой. Окаменелость кожи,

Как ночью сцена опустевшая замрет

Без солнца…

Вы люди,– вечно сумасшедшие, – как люди.

Уистлеровым кашлем ветер заражен. 

И Время-тление мчит за тобой по следу,

И ты, преследуемый топотом времен,

Отдашь за шулерство любви весь этот 

Поцелуеупорный мир.

13. ОТ ЖАРА ПЕРВОЙ СТРАСТИ ДО ЧУМЫ

От жара первой страсти до чумы, 

От нежной той секунды до пустых

Недель, потерянных когда-то в лоне,

От распускания бутона до 

Мучения срезаемых цветов, 

Был и слюнявчика зеленый возраст,

И рот, над коим голод был не властен:

Мир был един. Был – нечто ветровое.

Он окрещен был струйкой молока.

А небо и земля еще казались,

Прозрачным, обдуваемым ветрами,

Одним холмом. А солнце и луна  –

Одним, еще не разделенным светом...