Традиции & Авангард № 2 (5) 2020 - Литературно-художественный журнал

моим любимцем был твой старший брат Ильмурза. Он только родился, когда меня из сожженного отцовского аула привезли к вам. Я радовалась его агуканью, первым шагам, сильным ладошкам, державшимся за мой кулдэк. Но только мы посадили его на коня, он и думать про меня забыл. Позволял себя кормить, но сам неотступно следовал за вашим отцом.

– И вот это – самое страшное? Не привязавшийся к тебе мальчишка?

– Самое страшное – это ни с кем не делить свою жизнь. Пока ты этого не чувствуешь: рядом отец, мама, братья, незамужние подруги… Но пройдет десять, пятнадцать кочевий, и радость от наступившей весны, от предстоящей «Вороньей каши» будет только твоей. Слезы, мечты, желания – все будет только твоим. Мамы не станет, у подруги захворает ребенок, братья уедут на ярмарку… Не к кому будет побежать с самым важным, по-настоящему заветным.

Гульбадиян хмурится и, не глядя на меня, подхватывает с тустака крохотное солнце медового чак-чака.

4

Я не соврала ей ни в одном слове, Хайдар. Но не думай, что я сомневалась в своем выборе, что хоть на миг помышляла о браке с другом Иргали-езне. Даже имени этого мужчины вспоминать сейчас не хочу.

Лучше вспомню тот зимний день, когда ты заехал к нам по дороге в осажденную Уфу. Отец усадил тебя на почетное место, задал столько вопросов, сколько травинок в стоге сена, накормил так, будто ты больше никогда не увидишь человеческой еды. Грозно поглядывал, когда я показывалась из-за шаршау, а потом все-таки отпустил нас погулять. Мы шли молча, я не смела поднять глаз и все думала: «Муж. Мой будущий муж».

А ты вдруг набрался смелости и заговорил. О том, как в восемь лет был наездником на скачках, пришел вторым и заработал названому отцу годовалого жеребенка. О том, какой веселой и смелой я тебе показалась, выглядывая из-за шаршау. О Бердах, съехавшихся туда башкирах и почему-то много об одном из них – сыне старшины Шайтан-Кудейской волости. «Он пишет стихи и песни, Танхылу. Вот, я запомнил для тебя», – сказал ты.

Намело снега, ноги тонули в сугробах, гасли сумерки. Я старалась не забыть ни одного слова:

Над простором седых ковылей

Полночь лунная тихо плывет.

В перелеске поет соловей,

Не пойму я, о чем он поет.

Не о том ли, что солнце-батыр,

Все в кольчуге своей золотой,

В блеске страсти обходит весь мир

За красавицей робкой – луной?

С тех пор минуло больше тридцати кочевий. Я спешу помочь с вечерней едой для пастухов Иргали-езне. На мне справный елян, но я зябну. Это лешие-шурале мелким дождем плачут о веселом Гайсе, плачут об отважном Хайдаре. Бросаю им немного чак-чака – пускай им не придется плакать о балованной Гульбадиян.

Мариям Кабашилова

Мариям Кабашилова родилась в Буйнакске в 1980 году. С 2005 года живет в Москве. Публиковалась в журналах «Дружба народов», «Юность», «День и Ночь», Prosōdia, «Этажи», «Особняк» и других изданиях. Сборник стихов «Вода» вошел в список литературной премии «Московский счет» (2012), поэтическая подборка – в шорт-лист литературной премии «Живая литература» (2012). Участница Форумов молодых писателей России в Липках. Автор поэтических сборников «Вода» и «Физика».

Надвинь на брови северные сны…

Ты меня, дорогая, за всякое там прости —

За не пойманных бабочек и за пойманный щебет птичий,

А придется мимо нашего старого дома идти,

Постучи тихонько и мелодично.

Там уже никого, но хотя бы разбудишь то,

Что как будто на патефонной игле застыло,

Это сейчас мы знаем, что с нами было потом,

А тогда у гаданий разных судьбу вырывали силой:

Зажигали свечи, бросали туфли и проч.

Я – с разбитым коленом, ты – с вечной ангиной.

Помнишь, как играли? А страшные сказки, ночь?

Все цветы надоели мне, кроме одной георгины,

Ой… или розы красной с каплей нежной росы,

Мы с тобою с тех пор не изменились ни грамма.

Как из одуванчиков пыльных, вместе с тобой росли,

А теперь, гляди, кому – мачехой, кому – мамой.

«Это память твоя говорит спросонок…»

Это память твоя говорит спросонок,

Сладкой ватою мельтеша,

Знай, что каждый из нас в душе ребенок,

Каждый третий из нас – левша,

Переросший пальто, проболевший корью,

Сквозь буран идущий пешком

В нелюбимый сад и скоро – в школу,

С горки катящийся кувырком.

Вот он ест пломбир, вот шмыгает носом,

Вот запачкал руки в песке.

Вот бранилась мать, мол, где тебя носит,

А сама ушла налегке.

«Ускоряется август: брусника, ирга, ежевика…»

Ускоряется август: брусника, ирга, ежевика,

Солнце мягко роняет на лес белокурую прядь.

Что случилось с тобой и со всеми, скажи-ка?

Мы совсем разучились друг друга в лицо узнавать.

Среди долгого сна, среди звездного шума —

Ломоть лета и осени след, незаметный для глаз.

Вот случится зима, утопай среди этих вещей и думай

О трамвае, везущем в бескрайнюю облачность нас.

Мимо ив и пруда, по Покровке, вдоль кинотеатра.

Там на четверть – дожди, остальное – снега, там

Мы расходуем жизнь на сегодня, вчера и на завтра

С невесомой беспечностью, свойственной нашим годам.

Оставайся таким, я таким тебя помню и слышу,

Ты сидишь с нами рядом в трамвае полупустом,

С тихой грустью в глазах, с роковою судьбой под мышкой,

С повторяющим длинные строки из Библии ртом.

Продолжайся в прозрачной воде, в колокольном дин-доне,

В аромате антоновских яблок, роняющих стук

В золотую траву, в листьях клена, раскрывших ладони.

Это твой не последний, не первый, не следующий круг.

«Ни слову быстрому, ни воробью…»

Ни слову быстрому, ни воробью

Не воротить того, что говорю

Тебе,