Смысл жизни человека и государства - П.А.Сарапульцев

Попытки новой власти найти выход из этой ситуации привели к тому, что государственная идеология практически вернулась к идеологии царской России: православие, самодержавие, народность. К счастью хотя бы идея самодержавия не нашла достаточного количества своих сторонников из-за явно выраженной одиозности, её заменила идея государственности - установления сильной власти, способной вернуть России если не уважение, то хотя бы опасение перед её могуществом окружающего мира.

Все эти новые идеалы появились далеко не случайно, причём своим появлением они обязаны, как чисто психологическим причинам, так и поддержке их существующей властью. Попробуем разобраться в причинах их появления и самое главное установить: способны они принести пользу или вред нашему обществу.

С психологической точки зрения почти внезапная потеря смысло-жизненных установок достаточно часто заставляет слабых в эмоционально-волевом отношении людей обращаться к религии. Как пишет в “Пришельцах” Клиффорд Саймак: “Когда люди не знают, что делать, они обращаются к вере. Или к тому, что им кажется верой. Это мистический отход в царство ирреальности. Попытка хоть как-то объяснить необъяснимое, то, что мы объяснить не в состоянии. Поиск какого-то символа, который смог бы увязать наши понятия с явлениями, выходящими за их пределы” (8).

Именно это, по мнению К. Любутина (9) и произошло в постсоветской России: “Обвал, случившийся в нашем отечестве, привёл к утрате мировоззрения, основанного на принципах социалистической справедливости. Реальная дегуманизация породила давно невиданный в цивилизованном мире всплеск мистических увлечений, пропаганда религии стала нормой для государственных средств массовой информации”.

Наиболее прямо и эмоционально необходимость создания “симфонии церкви и власти” обосновал главный редактор журнала “Политический класс” Виталий Третьяков (10), утверждающий, что в “сегодняшней России теснейшее взаимодействие между РПЦ и государством совершенно необходимо”. Причём речь идёт именно о сотрудничестве с православной церковью, а не просто с религиозными конфесссиями вообще. Благо, как он уверяет, “идея “отделения церкви от государства”, как и многие другие брутальные идеологемы, довольно быстро изживает себя… И исторический маятник начинает своё движение в обратную сторону. Россия после нескольких десятилетий атеизма вернулась к религиозности, а западная Европа… устремилась к секуляризму (официально не декларируемому атеизму)”.

Вот только в реальности происходит не столько возвращение к религиозности, поскольку “вера даётся - ей нельзя научиться”. (11), сколько государственное внедрение религиозности. Как верно подметил Александр Марков, профессор кафедры рекламы и связей с общественностью СПбГУП: “Мы же переживаем эпоху очередного крещения. Все 90-е годы у нас происходит этап крещения, по темпам, агрессии и вложенным средствам сопоставимый с первым Крещением Руси” (12).

Интересно, что необходимость такого агрессивного введения православия его сторонники пытаются доказать как с помощью идейных, так и чисто прагматических аргументов.

Появление идейных сторонников внедрения православия в жизнь общества, в принципе, легко объясняется традиционными особенностями российской интеллигенции, для которой, по мнению Н.А. Бердяева, характерно, что “лучшие, наиболее культурные и мыслящие русские люди XIX века не жили в настоящем, которое было для них отвратительно, они жили в будущем или прошлом” (13). Попытка жить в будущем, вернее для будущего за время советской власти их полностью разочаровала, как и современные грязь и грубость, столь типичные для ранней стадии капитализма, и им ничего не осталось, кроме успокоения собственной совести за отступничество прежним идеалам тем, что “нельзя верить в прописи 15-летней давности,.. бегать по кругу - удел собак с перебитым нюхом. Человек имеет право на эволюцию своих взглядов”. Правда под эволюцией в данном случае понимается скорее контрреволюция - возвращение к идеям далекого религиозно-патриотического прошлого, поэтому для объяснения своего предательства либерально-демократических ценностей приходится использовать сентенции типа: “мне “мои патриоты” дороги” тем, что “торят дорогу всем нам - и государственникам, и либералам”. Ведь у нас “цель одна - воспитание духа”, что у клерикалов, что у атеистов, поэтому “двигаться к ней вполне допустимо разными путями” (14).

Однако, если действительно возвращаться к идеям православной империи, то путей в наличии только два - Третий Рим и славянофильство. Именно эти две идеи сливаются у потерявшей себя интеллигенции в одну мессианскую идею. Благо у этих путей есть одна и, причём, основная общность - православие.

Действительно, как это подметил ещё Н.А. Бердяев (13), с одной стороны “Доктрина о Москве, как Третьем Риме, стала идеологическим базисом образования московского царства… Принадлежность к русскому царству определилась исповеданием истинной, православной веры”, а с другой стороны “Славянофилы верили в народ, в народную правду и народ был для них, прежде всего мужики, сохранившие православную веру и национальный уклад жизни. Славянофилы были горячими защитниками общины, которую считали органическим и оригинально русским укладом… Они были решительными противниками понятий римского права о собственности”.

И вот уже в XXI веке Вадим Межуев, главный научный сотрудник Института философии РАН снова провозглашает на VIII международных Лихачёвских научных чтениях: “Россия - это наследница Византии… Жизнь по совести или по разуму - вот суть диалога, который Россия ведёт с Европой последние два столетия” (15).

Но какой диалог можно вести с Европой, справедливо возражает Александр Марков, ведь “диалог возможен, если его субъекты равны друг другу и аутентичны. Западная культура абсолютно аутентична своей системе ценностей - это свобода, права человека, гедонизм, удовольствия. Запад сознательно уходит от религиозности, от церкви, чтобы расширить пространство для диалога с другими культурами. Россия же и русская культура предельно не аутентична. Мы находимся в переходной стадии, когда покинули одно духовное поле и сейчас пытаемся усвоить те ценности, которые усваиваются не одно столетие” (12). Причём, к сожалению, в первую очередь пытаемся усвоить именно религиозные православные ценности.

Каковы же те прагматические ценности, которые может принести обществу и государству внедрение религиозных православных ценностей? Ради чего государство готово отбросить закрепившийся в нашем сознании просвещенческий лозунг “отделения церкви от государства”? По мнению Виталия Третьякова (10), сохранение этой идеи “не реально, и контрпродуктивно. В нашей недавней истории мы уже имели опыт такого “отделения”. Можно, конечно, всё валить на “невежественных” или “преступных” русских большевиков”.

И тут Третьяков осуществляет явную подмену понятий, поскольку при советской власти происходило не отделение, а уничтожение РПЦ, хотя даже при этом почти полное подавление религиозного влияния церкви на общество, в общем-то (если исключить периоды войн и их ближайших последствий), достоверно не сказалось ни на количестве преступлений, ни на поведении граждан в быту.

“Какие же” тогда “фундаментальные функции”, с точки зрения Виталия Третьякова, “выполняет в сегодняшней России РПЦ (шире - православная религия)?

Прежде всего, православие является главным хранителем моральной традиции, по сути - единственным универсальным (кроме житейских обычаев и здравого смысла) институтом поддержания морали в обществе… веру и мораль нам взять, кроме как из православия, неоткуда”. В данной главе мы не будем подробно останавливаться на истоках и принципах формирования морали, поскольку этому будет посвящено целая самостоятельная глава, но несколько слов всё-таки хочется написать.

Достаточно просто удивиться: и как это большая часть жителей Земли, не исповедующих православной религии, умудряется жить, а во многих государствах даже гораздо лучше жить, чем в России, не имея православной морали? Может быть, у них просто больше обычного здравого смысла? А то, что у европейцев морали нет и быть не может, в этом Третьяков нисколько не сомневается: “Если, например, навыки рыночной экономики мы можем позаимствовать у Запада, то экспортировать оттуда мораль не можем - если бы даже хотели. Ибо понятие “грех” из западной морали уходит, из чего она превращается в квазимораль, в моральный релятивизм”. Причём, как следует из “Основ учения Русской православной церкви о достоинстве, свободе и правах человека”, “в качестве нарушителей прав человека выступают те, кто оскорбляет религиозные святыни и попирают традиционную мораль”.

Вообще с этим тлетворным влиянием Запада одна беда. Вот “и так-то слабый у нас институт права всё больше и больше, следуя западной традиции, отделяется от института справедливости”, а “развившийся”, опять же не без тлетворного влияния Запада, “до патологических размеров институт защиты прав и свобод всех и всяческих меньшинств реально трансформирует когда-то демократическую систему в тоталитаризм миноритариев. Консервативные по своей природе политические институты пока ещё сдерживают эту опасность, но без помощи церкви они, безусловно, рано или поздно сдадутся”.