Присяга - Сэйдзи Симота

– Может, приляжете отдохнуть? – предложила хозяйка и уже собралась постелить им в соседней комнате, но Тояма ответил:

– Не стоит беспокоиться. А вот вам лучше прилечь.

Тэнган сел на подоконник и от нечего делать стал смотреть на улицы Нахи. Да, сегодня поспать не придется. Да ему и не хотелось. Досада кипела в нем. В городе еще горели фонари. В жилых кварталах свет выключали в одиннадцать часов. В ресторанах и увеселительных заведениях окна светились до двух ночи. Горели огни и в зданиях американской администрации, и с холмов Кубидзато улицы Нахи казались оживленными. На автостраде номер один, тянувшейся вдоль морского побережья к аэродрому Кадэна, яркие белые огни рядом с красноватыми фонарями жилых кварталов сверкали подобно Млечному Пути.

«Завтра будет ясный день», – подумал Тэнган.

Интересно, как пройдет завтрашняя церемония? Неужели Дзяхана не явится? Если он не придет, многие могут последовать его примеру. А если не придут все?

От скуки Тояма взял лежавший в токонома дзябисэн и, перебирая струны, стал тихо напевать:

Танцующих бабочек ты дождисьИ устремись с ними ввысь,Как у цветка, наша жизнь коротка,Неведома нам она.

Кэйко сидела подле мужа и меняла мокрые полотенца на его огромном, как барабан, животе. От всей его коренастой фигуры с волосатой и круглой, словно пивная бочка, грудью, с буграми мышц веяло силой. Он спал как убитый. Только иногда шевелил губами и что-то невнятно бормотал. Тэнган не был знаком с Уэхарой. Слышал только, что человек он неплохой и владеет английским. До сих пор в политической жизни он был фигурой довольно незаметной.

В два часа свет погас. Кэйко зажгла заранее приготовленную свечу. Но тут Уэхара неожиданно чихнул, и свеча погасла. Он с трудом разлепил глаза. Тояма отложил инструмент и подбежал к Уэхаре. Кэйко стала трясти мужа, затем накинула на него хаори.[7]

Уэхара встал и залпом осушил стакан воды. Затем, крепко зажмурившись, потряс головой. По-видимому, она болела с похмелья. Он обвел комнату подозрительным взглядом. Тояма придвинулся к нему и объяснил ситуацию.

– Это скверно. – Уэхара вытаращил налитые кровью глаза. – Вы уже созвонились с премьером Иэ?

– Нет…

– Так не годится.

Тояма вопросительно посмотрел на Уэхару. Он не понимал, зачем это нужно было делать. Какое все это имеет отношение к главе правительства? Однако спорить не стал.

– Оплошали. Ведь полковник Смит спрашивал, все ли будет в порядке, мы же обещали, а тут… – Вдруг Уэхара вскочил. – Пока не наступило утро, надо непременно сообщить премьеру Иэ. Который сейчас час?

Тояма и Тэнган сидели с непроницаемыми лицами. Ну что изменится, если обо всем доложить Иэ?! Все равно скоро утро.

Но Уэхара начал собираться. Видимо, бремя ответственности для него было слишком тяжким. На машине Уэхары они втроем помчались по ночному городу к дому Иэ.

Дом Иэ находился на севере Нахи. Он жил в усадьбе миссионера-англичанина. Огражденная бетонной стеной, она выглядела куда богаче дома Уэхары. Однако частная резиденция главы правительства (официальной резиденции не было вовсе) была чересчур скромной. Такие дома строят себе торговцы.

Иэ вышел в гостиную в изысканном американского фасона халате. Ему уже было под семьдесят. Жители Окинавы уважали его за деятельность в области образования. Его имя гремело здесь еще в те времена, когда Тэнган учился в школе, где директором был Иэ. Иэ ввел строжайшую дисциплину, и благодаря ему школа была образцовой. Ученика, забывшего дома носовой платок или не постригшего ногти, во время утренней проверки безжалостно выставляли перед строем учеников. Особенно ревностно Иэ следил за чистотой японского языка. Тому, кто, забывшись, переходил на местный диалект, вручался «диалектный ярлык». Провинившегося записывали в классный журнал, ему снижали оценку по поведению и заставляли целую неделю убирать школу. Чем дольше он носил этот ярлык, тем строже было наказание, поэтому каждый старался подкараулить другого провинившегося, чтобы передать ярлык ему. Особенно плохо приходилось ученику, когда приятели узнавали, что он стал обладателем ярлыка. И ярлык стали делать поменьше, размером с номерок, чтобы его можно было спрятать в карман.

В те годы Тэнган и его сверстники не могли даже вскрикнуть «Ага!» («Больно!»), не оглядевшись по сторонам. Директора школы одобряли, общественное мнение о нем было благоприятным. Люди не считали, что он насильственно насаждает японский язык; они видели в его действиях глубокую убежденность и страстный энтузиазм педагога, стремящегося поднять Окинаву до уровня других префектур Японии. Поэтому после войны, когда американские военные власти проверяли политических и культурных деятелей на Окинаве, многие влиятельные люди поддержали Иэ, охарактеризовав его как «человека исключительных личных качеств».

Однако после назначения Иэ премьером Центрального правительства Рюкю он не проявил ни прежней твердости, ни силы характера. Его словно подменили, говорили одни. Другие же уверяли, что он и прежде был таким – человеком, не способным противостоять властям, и твердости характера у него всегда хватало только на то, чтобы поддерживать установленный властями порядок.

Как и следовало ожидать, Иэ, выслушав сообщение Уэхары, не высказал каких-либо разумных соображений. Теперь дело окончательно зашло в тупик. Больше идти было не к кому. Оставалось одно – завтра утром, до начала церемонии, доложить обо всем полковнику Смиту или же начальнику Гражданской администрации Харрису.

Уэхара попросил Иэ поехать к американцам вместе с ним. Но тот отказался. Он сказал, что за это отвечать должен председатель Законодательного собрания, а никак не премьер.

Теперь Уэхара совершенно протрезвел. Бледный, он спрашивал Тэнгана, как объяснить американским властям причину отказа, просил совета и у Тоямы, и у Иэ. Он так растерялся, что на него было просто жалко смотреть. Он явно злился на премьера, не проявившего к его проблемам никакого сочувствия. Но причина была вовсе не в бессердечии Иэ. Просто тот ничем не мог ему помочь. Только когда Уэхара сказал, что на завтрашнюю церемонию явятся все члены Народной партии и могут возникнуть беспорядки, обвисшие щеки Иэ нервно дернулись. Об этом Уэхаре рассказал Тэнган по дороге сюда. А чтобы хоть как-то вызвать у премьера интерес, Уэхара, нарочно сгущая краски, мрачно возвестил:

– На завтрашнем торжестве случится что-то ужасное!

И тут наконец Иэ засуетился. Он приказал Тэнгану вызвать начальника полицейского управления Ямасиро. Тэнган удивился: столько шуму из ничего! Вот оно что! Выходит, что завтра Народная партия собирается устроить беспорядки…

К счастью, телефон работал, и трубку взял сам Ямасиро. Иэ приказал ему обеспечить на завтрашней церемонии вооруженные наряды полицейских.

Утро первого апреля выдалось ясное, но дул сильный ветер. Небо было по-осеннему высоким и прозрачным. Этот день для окинавцев был бы самым светлым и радостным, не будь на острове мрачных руин и военных баз, и лица людей, шагавших по каменным плитам тротуара Кубидзато, затененного зеленью тутовых деревьев, светились бы добротой и счастьем. Но в тот день – первого апреля 1952 года – атмосфера на острове не гармонировала с красотой моря и неба. Императорский замок в Кубидзато, где должна состояться церемония, лежал в руинах; исчезли вековые деревья, некогда густо зеленевшие вокруг дворца. На вершине холма, на месте главного павильона дворца, высилось примитивное бетонное здание Рюкюского университета, на крыше которого развевался звездно-полосатый флаг.

Этот университет, над которым взял шефство Мичиганский университет, существовал на американские средства – это называлось «фонд помощи университету Рюкю»; американские преподаватели приобрели скандальную известность такими проповедями: «Демократия состоит в том, чтобы ради счастья большинства принести в жертву меньшинство. Возможно, что ради счастья и благополучия свободного мира придется принести в жертву население Рюкю».

В десять часов утра на самом высоком холме перед зданием университета, украшенным адмиральскими флагами, собрались американские должностные лица во главе с Риффендером, начальником штаба оккупационной армии. Рядом с ними выстроились: глава Центрального правительства Рюкю Асаёси Иэ, верховный судья Ёсимицу Гусукума, представители правосудия, чиновники – все с женами. Тут же стояли депутаты с желтыми значками на груди. Ниже, на центральной площади, различные делегации, президенты фирм, мэры, сельские старосты – деятели попроще. В самом низу толпился простой люд; стояли вооруженные полицейские в касках.

В этот день дул сильный северный ветер, громко хлопали звездно-полосатый и адмиральский флаги, развевались волосы. Церемонией руководил бригадный генерал Харрис; она началась под бравурную музыку военного оркестра – марш американских пехотинцев. Первым выступил Риффендер. Его слова трудно было разобрать из-за ветра. Он сказал: «Возлагая надежды на сегодняшнее событие, которое навсегда останется в истории Рюкю, мне хочется напомнить слова командующего сухопутными войсками США Джонсона – „американское правительство не имеет никаких территориальных притязаний в отношении Окинавы“. Мы не колонизаторы и находимся здесь только потому, что в нынешней неспокойной обстановке мы вынуждены сохранять здесь свое присутствие, ибо Окинава – важный форпост в Тихом океане. Если мы уйдем с островов Рюкю, мы откроем дорогу врагам Японии – странам, которые находятся с ней в состоянии войны. А это вряд ли отвечает и вашим желаниям, господа!»