Яблоко. Рассказы о людях из «Багрового лепестка» - Мишель Фейбер

Ну что же, пора вам открыть глаза — вас ждет двадцать первый век, вы несколько подзадержались среди проституток и странноватых детей. Уходите. Конфетка устала, даром что день доволокся только до середины. Нынче ночью работа ее начнется заново, так отчего же и не вздремнуть, пока все тихо? Уже полусонная, она наклоняется, опирается локтями о подзеркальник, протирает влажной тряпицей лицо, высовывает язык.

Удивительно: язык розов и вид имеет совершенно здоровый. Как быстро забывает тело о совершенных над ним надругательствах. Просто чудо какое-то — аллилуйя! А теперь, веселого всем Рождества и сладких снов.

Клара и Крысогон

Отвратительным Клара нашла Крысогона с самого начала, но, поскольку отвратительными она находила всех своих клиентов, это показалось ей недостаточным для того, чтобы отвергнуть его авансы, основанием. Задним числом она сожалела теперь о своей неразборчивости, виня в таковой присущую ей — как проститутке — неискушенность. В бродячем зверинце, каким представлялся ей мир мужчин, существовала отвратительность двух родов: уродливая и странная. Крысогон был отвратительным странно.

Не то чтобы он не отличался и уродством тоже. Зубы у него были бурыми, глаза налитыми кровью, борода клочковатой, а нос испещрили оспины. Передвигался он прихрамывая, а розовато-серую кожу лба его покрывали непонятные шрамы — вот как если бы еще в младенчестве кто-то вылил ему на голову кипяток. Вообще говоря, его можно было бы и пожалеть, да только к жалости Клара предрасположена не была. Мир в целом таковой не заслуживал, и потому она задаром никого не жалела. Некрасивые, обезображенные шрамами мужчины были, тем не менее, мужчинами — и уже потому существами презренными.

— Называйте меня мистером Хитоном, — сказал он и церемонно поклонился. В этом присутствовало нечто почти комичное: он стоял, опираясь на трость, перед Кларой посреди улицы Большого Белого Льва, разговаривая с нею так, точно она была будущей ученицей его фортепианных курсов, а не просто-напросто шлюхой.

Произошло это шесть недель назад. А в новой ее жизни шесть недель составляли срок, далеко не малый. Столь лелеемые ею некогда иллюзии и запреты отмирали почти ежедневно, а стоило ей вообразить, что все они, наконец-то, канули в вечность, как откуда ни возьмись появлялись новые и тоже гибли, когда приходил их срок. По прошествии очередного месяца в ней уже невозможно было узнать женщину, которой она была месяц назад и уж тем более два. Даже говорила она теперь не как женщина образованная, речь ее стала более вульгарной, чем в пору, когда она состояла служанкой в приличном доме среднего класса — казалось, грязь уличной жизни замарала ее язык, огрубила гласные, обглодала согласные. Усилия, потребные для того, чтобы воздерживаться от словечка «не-а» или от двойных отрицаний, представлялись ей ныне, когда производить впечатление было более не на кого, слишком тягостными. Всего лишь год назад она, облаченная в тугой миткаль и сжимавшая в кулаке внушительную связку серебристых ключей, разговаривала с торговцами и посыльными булочника у черной двери дома своей госпожи, и стоило им только рот открыть, как она уже ощущала свое превосходство над ними. Малейшее различие в интонациях подтверждало, что она стоит на общественной лестнице намного выше их. Но теперь она катилась по этой лестнице вниз с головокружительной быстротой.

А в некотором ином смысле, падение это придавало ей свежие силы. Что ни день, она обретала новые навыки и новую уверенность в себе, позволявшую оценивать мужчину с первого взгляда и отвергать, если ей представлялось, что хлопот от него будет больше, чем он того заслуживает. Обратись к ней странный мистер Хитон не шесть недель назад, а вчера, она без малейших колебаний отшила бы его. Да, в этом она была почти уверена.

Однако полтора месяца назад Клара только еще нащупывала свой путь в новой профессии и опасалась, что привередливость доведет ее до окончательной нужды. В конце концов, она же была не содержанкой, проживающей в изысканном доме Сент-Джонз-Вуда, а самой обычной уличной девкой, старающейся заработать на кров и еду. И что бы с ней стало, если б она отвечала отказом каждому уроду, который полезет к ней с мерзостным предложением?

А мистер Хитон, что ни говори, с таковым к ней не лез. Просто спросил, не согласится ли она отрастить — за шиллинг — длинный ноготь на одном из ее пальцев.

— Ногти на пальцах растут страх как медленно, сэр, — ответила она после того, как заставила этого господина повторить его странное предложение. — Вы хотите постоять здесь и понаблюдать за тем, как они это делают?

— Нет, — ответил он. — Я встречусь с вами здесь через неделю, в это же время. И если ноготь отрастет, дам вам еще шиллинг.

Такого рода заработок представлялся ей до нелепого легким. Мистер Хитон показал Кларе, какой именно ноготь она должна отрастить (на среднем пальце правой руки), Клара дала ему обещание, он ей — шиллинг, потом она какое-то время смотрела ему, хромавшему, вслед. Утро перетекло в послеполуденные часы, а те в вечер, жизнь Клары шла своим чередом. Она потратила монету и забыла о мистере Хитоне. Забыла так основательно, что спустя неделю оказалась переминавшейся с ноги на ногу на том же самом месте и помертвела от испуга, увидев, как он приближается к ней.

Клара надеялась, что, быть может, она, по чистой случайности, забыла остричь тот ноготь, о котором у них был договор. Однако, сняв по просьбе мистера Хитона перчатку, увидела, что ноготь острижен почти до мяса.

— Простите, сэр, — сказала она, — должно быть, я его отгрызла.

Он смотрел на нее с грустью, как если бы уже много раз попадал в подобное же положение и со многими женщинами.

— Я дам вам еще один шанс, — сказал он. — И еще один шиллинг. Однако на этот раз вам придется сдержать данное вами слово.

— Непременно, сэр, — торжественно пообещала она.

Сдержать его оказалось дьявольски трудно. Хотя от прежней ее жизни, жизни горничной в услужении у леди, Клару отделял всего только год, она, казалось, утратила навык, позволявший ей, занимаясь рутинными дневными делами, держать в уме обязательства, непосредственной очевидностью не обладавшие. Когда-то, давным-давно, она могла помогать хозяйке планировать званный обед или шить платье, не забывая при этом, что ровно в пять ей надлежит напомнить своей госпоже о чем-то еще. Подумать только, какой она была дисциплинированной! Ныне Клара с трудом вспоминала, за какие, собственно, услуги заплатил ей клиент, и нередко подозревала то одного, то другого из них в попытке получить кое-что задаром.

Что же касается истории с ногтем, она обратилась в пытку. По десять, по двадцать раз на дню Клара подносила этот палец к губам и едва не вгрызалась в ноготь маленькими белыми зубками. А затем, досадливо всхрапнув, опускала руку. По десять, по двадцать раз на дню она с непонятной самой ей неловкостью обнаруживала, что один из ее ногтей не походит на девять других и пыталась понять — почему. Ах да: мистер Хитон.

Кто бы подумал, что слегка переросший другие ноготь среднего пальца может обратиться в такую докуку? Да там и глядеть-то было особенно не на что — ну с полдюйма лишней длины, ну и что? Но при этом он цеплялся за ткань ее лифа, впивался, когда она расстегивала воротник, в шею, царапал ей щеку, когда она поднимала руку, чтобы поправить челку. Перчатка, которая прежде льнула к ее руке, оказалась погубленной. Всего полдюйма лишней длины, а между тем этот ноготь с таким же успехом мог быть и когтем.

После дневной работы (Клара предпочитала заниматься своим ремеслом днем, а ночью спать) она приходила в жилье, которое снимала в меблированных комнатах миссис Портер, платила хозяйской прислуге за все, чтобы та наполнила ванну, а после отмокала в теплой воде, пока руки ее не мягчели и не покрывались ямочками. Ноготь же обретал при этом гибкость — такую, что она сгибала его, прижимая острием к кончику пальца. Клара знала, что, если б она стиснула его зубами, он оторвался бы без малейшего сопротивления и вкуса никакого не имел бы, и она смогла бы проглотить его или выплюнуть, как пожелала бы, так и сделала. Она посасывала его, легко сжимала зубками, как поступали некоторые мужчины с ее соском, но оставляла нетронутым. Бог да проклянет мистера Хитона! Сколько еще времени он будет мучить ее?

Каждую неделю он приходил к Кларе на угол Большого Белого Льва и Дадли-стрит, с одобрением отмечал, что ноготь отрастает и вручал ей шиллинг. Каждую неделю она решала, что скажет ему: шиллинги эти ей больше не нужны, ноготь стал слишком длинен и неудобен. И каждую неделю ей не хватало на это храбрости. Мистер Хитон столь явственно радовался ее послушанию, Клара же против воли своей ощущала, как в душе ее вспыхивает, точно спичка, детская гордость тем, что она оправдывает его надежды.