Целитель - Кессель Жозеф

После случившейся катастрофы Керстены переехали в немецкий Гёттинген. Там они снова занялись тем же ремеслом и восстановили свое состояние. В 1544 году, когда Карл V посетил этот город, Андреас Керстен занимал должность члена муниципального совета. Император оценил его заслуги по достоинству и хотя и не даровал ему дворянство, но все же пожаловал ему герб — две скрещенные балки, увенчанные рыцарским шлемом и усыпанные французскими лилиями.

Семья благополучно прожила в Гёттингене еще сто пятьдесят лет. Но потом все уничтожил пожар, и на этот раз они разорились окончательно.

Подходил к концу XVI век. Надо было заселять Бранденбург. Суверен этих мест маркграф Иоганн Сигизмунд подарил Керстенам сто гектаров земли. Они стали фермерами и еще двести лет работали на полях. Когда XIX век подходил к концу, а Бранденбург превратился всего лишь в одну из провинций Германской империи, Фердинанд Керстен в расцвете лет погиб под копытами бешеного быка — на той самой земле, когда-то дарованной маркграфом его геттингенскому предку.

Вдова, оставшись почти без средств к существованию и с большой семьей на руках, продала ферму и поселилась в соседнем городке, где, как ей казалось, растить детей будет легче.

Ее младший сын Фредерик, будущий отец нашего героя, стал агрономом. Так как своей земли у них больше не было, он искал работу. Место управляющего нашлось в Лифляндии, которая в те времена принадлежала царской России. Ему пришлось покориться судьбе, теснившей семью все дальше и дальше на восток.

2

Огромное имение в Лифляндии, которым предстояло руководить Фредерику Керстену, называлось Луня. Его хозяином был барон фон Нолькен. Сословия, к которому он принадлежал, больше нет, но в те времена в Восточной и Центральной Европе таких семей было много. Магнаты и бароны — владельцы гигантских земельных угодий размером с целые провинции, беспечные прожигатели жизни — оставляли свое имущество в руках управляющих и уезжали за границу тратить свои огромные доходы.

Фредерик Керстен был кристально честен и обладал таким богатырским здоровьем, что, прожив на свете девяносто один год, не проболел ни дня. Всю свою силу и порядочность он полностью отдал тому, что было его единственной страстью, — работе на земле. Он мог бы еще долго управлять поместьем в отсутствие хозяина. Но ему по делам приходилось часто ездить в Юрьев, главный город провинции, известный своим старинным университетом, и там он познакомился с дочерью начальника почты Ольгой Штубинг и увлекся ею. Привязанность оказалась взаимной, они поженились. Он оставил службу у барона фон Нолькена и занялся приумножением собственности своей жены и тестя. У них было небольшое имение в окрестностях Юрьева и три дома с большими садами в самом городе.

Фредерик Керстен и Ольга Штубинг были очень счастливы.

Молодая жена была необычайно добра. Почти каждый день она приглашала к себе, лечила и кормила детей из бедных семей. Те, кто в чем-либо нуждался, привыкли в трудную минуту обращаться к ней за помощью. В округе хорошо знали, что она простым массажем лучше всяких докторов могла вылечить мелкие переломы, невралгию, ревматизм и боли в животе. Когда люди удивлялись, как это у нее получается, хотя она нигде не училась, она скромно отвечала: «Это у меня от природы, я унаследовала дар от матери».

3

Ранним утром 30 сентября 1898 года Ольга Керстен родила сына. У него был очень примечательный крестный — посол Франции в Санкт-Петербурге. Высокопоставленный дипломат увлекался сельским хозяйством, а агроном Фредерик Керстен часто приезжал в столицу по делам имения — так между ними завязались дружеские отношения. Президентом Франции в то время был Феликс Фор. В его-то честь крестный-посол и назвал крестника Феликсом.

Первые годы малыш рос в атмосфере доброты, нежности, честности и здравомыслия. Свойственные русским семьям доброта и радушие прекрасно сочетались с несомненными добродетелями и умеренностью старой Германии.

Что же касается города, где подрастал мальчик, то он был прекрасен, как на гравюрах былых времен. Дома были деревянные, неоштукатуренные, сложенные из толстых бревен. Каменные фасады были только на Николаевской улице, названной так в честь правившего царя. Там по воскресеньям катались роскошные экипажи, запряженные великолепными лошадьми, в теплое время года — ландо и открытые коляски, зимой — сани, укрытые меховой полостью. Юрьев стоит на реке Эмбах, которая впадает в озеро Пейпус. Когда река замерзала, там катались на коньках. Гимназисты и студенты, в форменных фуражках и мундирах, не жалея сил, вились вокруг румяных от мороза гимназисток, носивших, как и повсюду в России, одинаковые коричневые платья с передниками.

Юрьев был административным центром всей провинции. Губернатор, чиновники, члены городского совета и полицейские своим гостеприимством, простодушием и взяточничеством больше всего напоминали персонажей гоголевского «Ревизора» или «Мертвых душ». Длиннобородые купцы, с массивными затылками, скрипучими сапогами и необычным говором, казалось, вышли из пьес Островского. Проходя мимо собора, мужики непременно плюхались на колени. А во время крестных ходов вся Святая Русь блистала иконами и облачениями возглавлявшего эти шествия православного духовенства. Семьи были большими, праздники — частыми, двери держали нараспашку, а столы — накрытыми.

В этом архаичном, медлительном и беспечном мире, полном лености и щедрости, жизнь ребенка — конечно, при условии, что он принадлежал к зажиточному классу и не имел никакого представления о чудовищной бедности народа, — была волшебной и радостной.

Самыми запоминающимися событиями в беззаботной жизни маленького Феликса Керстена были благотворительные вечера, где пела его мать (за чудесный голос и музыкальную одаренность ее прозвали «лифляндским соловьем») и где он тайно объедался сладостями. Были еще каникулы на море в Териоках, в Финляндии; подарки на день рождения, на Рождество, на Пасху…

Однако его благоденствие омрачали недостаточные успехи в школе. Он не был бездарным, но ему не хватало внимания и усердия. Учителя говорили, что ничего серьезного из него не выйдет. Он был небрежен, все время о чем-то мечтал и слишком любил вкусно поесть.

Его отец, трудившийся без устали, не мог с этим смириться. Он решил, что в семье с сыном обходятся слишком мягко. Когда мальчику исполнилось семь лет, его отослали в пансион в ста километрах от Юрьева. Там он без особого успеха провел пять лет, после чего уехал в Ригу, которая славилась высоким уровнем образования и строгостью преподавателей. Там Феликс Керстен с большим трудом, но окончил все-таки среднюю школу.

В начале 1914 года отец отправил его в Германию, в знаменитую сельскохозяйственную школу, которая находилась в земле Шлезвиг-Гольштейн, в городке Йенфельд.

4

Через шесть месяцев Феликса Керстена настигла Первая мировая война. Он вдруг оказался отрезан от России и своей семьи. Однако ему недолго пришлось об этом жалеть. Немцев в балтийских губерниях, на границах империи, было так много и они так тщательно берегли свои корни, что царское правительство им совершенно не доверяло. Тысячи семей были высланы в Сибирь и Туркестан. Родители Керстена не стали исключением. Местом их жительства на все время войны стала крошечная деревушка, затерянная где-то на унылом берегу Каспийского моря.

Феликс Керстен, которому тогда было всего шестнадцать лет, оказался отделен от семьи воюющими армиями и огромными расстояниями. Он остался один — без всякой помощи и поддержки. Настал момент истины.

До сих пор этот толстый мальчик — любитель вкусно поесть, беспечный мечтатель — плохо понимал ту страсть, с которой относился к работе его отец. Однако теперь, повинуясь инстинкту самосохранения, он в один миг понял и принял эту добродетель. С этого момента она станет главным двигателем всей его жизни.