Крепче стали, острее меча… - Дарья Радиенко

— Я думаю… тем, кто выше нас, все равно, верим мы в них или нет. — Она, помолчав, улыбнулась. — Достаточно их просто уважать.

Вошел мастер, а следом за ним — еще одна посетительница, и к ней поспешила рыженькая.

— Значит, краситься будем… У вас орех?

— А? — та не расслышала, рядом жужжит фен.

— Я говорю, у вас орех?

— Что??…

— Цвет! Цвет у вас какой? Орех?!

Услышав сдавленный всхлип и боковым зрением увидев, как клиент извивается на своем ложе, мастер задал закономерный вопрос: «Что, больно?» Потом они смеялись оба.

— А вообще как ощущения?

— Хорошо.

— Ну, ты экстремал, беспонтово!

— Да нет, я не замечаю просто…

Он усмехнулся.

— Да, каждому свое…

— То есть?

— Многие говорят, типа сильная боль. А есть еще варианты… я тут на днях одному штрих-код набивал, так он вообще потерялся.

— Как?

— Ну, сознание потерял! Неадекватный человек, конечно… Но я к тому, что у всех своя реакция… Вот ты так, вроде тебе в кайф. Что, реально ничего не ощущаешь?

Рассмеявшись, она призналась, что вообще-то ей невыносимо хочется спать — две ночи без сна, опять срочный перевод.

Она не всегда занималась переводами, но об этом лучше не вспоминать. И тогда она не носила длинные юбки, а одевалась совсем по-другому. Как и положено при таком занятии.

Людей все меньше, туристская толпа начинает редеть. Да, ведь там написано — ун'ора прима дель трамонто, закрывается за час до захода солнца…

«Любуясь сейчас античной архитектурой, мы любуемся скелетами».

Колонны храма Сатурна белеют, как кости. И, как кровь, сквозь них пламенеет закат.

Все глубже сумрак, все длиннее тени.

А тогда…

Тогда этого храма здесь еще не было, его построили через одиннадцать лет. И освятили в тот день, когда издавна полагалось чествовать бога, — в день сатурналий, семнадцатого декабря. Это был праздник окончания жатвы и зимнего солнцестояния, время отдыха и забав. В городе устраивались пышные гулянья, игры… А дома тоже праздновали весело! Комнаты украшали зелеными листьями лавра, щедро накрывали стол, звали гостей — и даже рабов сажали рядом, как равных. Дарили друг другу подарки, на счастье: глиняный светильник, красивые восковые свечи… еще лепили разное из теста — маленьких богов, человечков, зверей… тоже в подарок…

А через много веков христиане постановят, будто бы рождение их бога надо отмечать именно в конце декабря. Так им довелось примириться с обычаем, которого не смогли отменить все их законы.

Самого храма нет и сейчас, есть копия. Да и то, как бы он мог сохраниться, если в средние века добрые католики пасли скот на месте нечестивых языческих святилищ, и это место так и называлось — кампо ваччино, коровий луг. Так что из камней, разбросанных здесь, настоящих — немного. Ну, например, вот этот, черный, испещренный загадочными письменами, на могиле Ромула. Прочитать эту надпись так никому и не удалось — только одно слово, «царь»… Рассказывали, что когда жена Ромула пришла на могилу, с неба спустилась звезда и зажгла ее волосы. И она вознеслась на небо и тоже стала звездой. Красивое сказание — а может, и быль, кто знает. Ведь столько лет прошло, а в древности всякие дива случались… Известно одно — с той поры в Риме превыше всех женщин почитали вдов, которые хранят верность умершим супругам.

И на свадьбе, по обычаю, ждали, пока взойдет вечерняя звезда. Наверно, та самая. Потом жених и его друзья с оружием в руках уводили за собой невесту, как бы похищая ее из родительского дома, и при свете факелов провожали в дом жениха, и он должен был перенести ее через порог. Брал в руки зажженный светоч и кубок с водою и говорил: «В своем доме я встречаю тебя водой и огнем». А она отвечала ему такими словами: «Где ты, Гай, там и я, Гайя»… И обвивала дверь пряжей — в знак того, что будет хорошей женой, из тех, о ком говорят: «сидит дома, прядет шерсть». Может, иная и заскучала бы от домоседства, но вздумай она вольнее себя вести — это было бесчестье для мужа. Да на таких и не женились, кто привык к вольности… Вообще законы были строги. Знатный человек мог взять в жены только девицу, равную себе по рождению. И преступить этот закон не смел никто. Правда, позднее его отменили… через много лет…

А обручальное кольцо было железным, и его надевали на безымянный палец левой руки — откуда идет вена к сердцу.

«Как кровь живет в моем теле, так всегда будешь ты жить в моей душе.

Отныне и вечно ты будешь единственным светом, озаряющим мои пути,

и никто и ничто не затмит тебя в моих глазах,

пока дыхание мое не прервется, взор мой не угаснет и сердце мое не охладеет.

В присутствии хранителей четырех стихий, перед лицом великих богов

биением сердца и обещанием уст вручаю себя тебе.»

Странно: когда пришлось побывать на том месте еще раз, оно как будто стало другим. Может быть, потому, что все еще больше занесло снегом… А может, и не только поэтому.

Те же черные камни, и белые холмы, как оплывшие свечи, и деревья, черные на белом, и молчание вокруг. Все так же… и все по-другому. Наверное, так и должно быть.

Разве можно когда-нибудь вернуться на то же место? Нет — как нельзя дважды войти в одну и ту же реку. А тогда был день, который можно пережить лишь единожды…

«Где будешь ты, там и я»…

Путеводитель, конечно, вещь нужная. Но вообще интереснее бродить наугад — выбирая первую попавшуюся улицу на карте… Ну, хотя бы вот эту.

Ярко светит солнце, по-утреннему бодрые экскурсанты спешат занять столы в уличном кафе. Гид вещает что-то обычное — посмотрите туда, посмотрите сюда, — но по-английски, так что невольно прислушаешься. «Мы с вами находимся на улице Биссолати. Обратите внимание на кинотеатр „Фьямма“. Его название примечательно тем, что хранит память о давно ушедших веках. Некогда здесь был поворот на виколо делле Фьямме — переулок Пламени. Назывался он так потому, что, согласно описаниям старинных авторов, в этом переулке — у стен древней виллы Массимо — стояла загадочная скульптура, изображающая руку в огне. Существуют разные мнения о том, кто и когда ее создал, а также о ее символическом значении, но исследователи так и не пришли к единому выводу…»

Возле мэрии — знаменитая Капитолийская волчица. Раньше ее статуя находилась на Форуме, но жила она, по легенде, именно здесь. Возвышаясь над площадью, она кажется белой на фоне облаков и задумчиво смотрит на людей, копошащихся внизу. Глаза у нее женские и почему-то грустные. Может, она знала, что пройдет время, и один из этих смешных человечьих детенышей, жадно припавших к ее сосцам, убьет другого?