Дурман-звезда - Владимир Прягин

Когда впереди показались городские постройки, солнце уже заметно сместилось к западу. Но зной не желал отступать – наоборот, он стал почти осязаемым. Даже ветер ослаб, как будто увяз в загустевшем воздухе. Марева бродили над степью, и очертания города дрожали, словно мираж. Остров, затерянный в белом ковыльном море…

Матросы засуетились, спеша убрать паруса. Корабль замедлил ход. Теперь предстояло самое сложное.

Капитан подошел к носовой фигуре в виде летучего змея. Казалось, змей прорастает прямо из корабля, из верхней части форштевня, вытягивая шею вперед. В деревянной шкуре мерцали фиолетовые прожилки – вкрапления живого металла. Впрочем, прожилки эти заметно потускнели от времени. Корабль-ящер был стар – даже старше, пожалуй, чем опекунша-мумия, хоть и сложно в это поверить.

Капитан положил на шкуру ладонь.

Воздух опять колыхнулся, и мне почудилось, что змей недовольно пошевелил головой. Он не хотел садиться в этом чужом краю – его манила далекая синь предгорий. Здешний причал казался ему тесным и неудобным, а город – слишком пыльным и грязным. Но капитан просил, обращаясь к нему безмолвно.

«…Ты мудр и велик, летучий змей. Ты скользишь над землей, обгоняя тучи. Глядишь свысока на жалких двуногих, которые копошатся в пыли. Да, мы живем в тесноте и копоти, и наши дома, прижавшиеся друг к другу, похожи сверху на нелепые соты. Тебя, старый змей, раздражают визгливые перебранки на наших улицах и смердящие нечистоты. Ты не можешь понять, зачем было строить город в белой степи, раскаленной, как сковородка. Не желаешь делать здесь остановку. Но ты же видишь – солнце плачет над нами. Мы не в силах выносить его слезы. Поэтому будь снисходителен, мудрый змей, и позволь нам спуститься с неба, чтобы найти убежище на земле…»

И капризный реликт, наконец, согласился уступить. Медленно и нехотя корабль развернулся над городом и начал постепенно снижаться. Рулевой подсказывал направление, поворачивая штурвал.

Белый Стан лежал в стороне от популярных пассажирских маршрутов – трансконтинентальные корабли вроде нашего обычно проходили южнее. Посадочная площадка была довольно скромных размеров. Тем неожиданней оказалась картина, которую мы сейчас наблюдали. В самом центре площадки красовался фрегат, принадлежащий, судя по символике, роду Ястреба. На ветру трепетал желто-черный флаг (цвета ястребиного глаза, как любят подчеркивать ценители геральдических тонкостей). На палубе суетился народ, с борта что-то сгружали, а капитан фрегата, стоя на мостике и приложив ладонь козырьком ко лбу, следил, как мы идем на посадку.

Лицо его показалось мне смутно знакомым. Сталкивались в столице? Вполне возможно. Но что они забыли в этой глуши? Впрочем, догадаться нетрудно. Скорее всего, летели куда-то в другое место, но, как и мы, решили изменить курс, когда заплакало солнце.

Кстати, телохранитель, сопровождающий старуху с девчонкой, снова заволновался. Он вообще не очень умеет скрывать эмоции. Не похож на профессионала. Скорее солдат, которому поручили непривычную задачу. Хотелось бы знать, почему его так беспокоят Ястребы? Вон даже от перил отошел вместе с девчонкой и опекуншей, чтобы с фрегата их не заметили. Ладно, посмотрим, что будет дальше.

Над посадочной площадкой поднимались клубы горячей пыли. Мы опускались в центр этого облака. Глаза слезились, кто-то из пассажиров закашлялся, дамы прижимали к носам надушенные платки. Даже рулевой у штурвала на миг отвлекся, чтобы вытереть грязный пот.

Корабль замер над посадочным ложем, словно вдруг передумал, и матросы поспешно бросили вниз швартовые тросы. Летучий змей, ощутив, что его привязывают, недовольно дернулся, тросы натянулись, и я заметил, как пальцы капитана буквально впились в складки на деревянной шкуре. Змей поупрямился еще с полминуты – скорее, уже для вида – и наша трехмачтовая громада легла, наконец, на толстые причальные брусья. Пассажиры зааплодировали.

Капитан обернулся (лицо его, несмотря на загар, побледнело от напряжения) и слегка охрипшим голосом произнес:

– Дамы и господа, на сегодня наш рейс окончен. Трап сейчас подадут. Жду вас на борту завтра. И от имени всей команды – удачи вам в новом цикле!

Суета на палубе нарастала. Люди смеялись – пусть иногда и нервно – и оживленно переговаривались. Многие только теперь по-настоящему осознали, что смена цикла – уже не досужие разговоры, а реальность, которая застигнет нас в ближайшее время. Я достал «глазок» и еще раз взглянул на солнце. За последние два часа пятна стали жирнее и проступили ярче. Если так пойдет дальше, то все начнется еще до сумерек.

Подали трап, и пассажиры двинулись к выходу. Барышня, коловшая нас недавно иголкой, что-то втолковывала купцу. Тот снисходительно, но вполне благожелательно слушал. Ну что ж, дамочке повезло. Она путешествует третьим классом, и в обычных обстоятельствах не имела бы ни единого шанса свести знакомство с таким респектабельным господином. Но, когда плачет солнце, случаются невероятные вещи. Не знаю, какие тайны грядущего барышня хотела прочесть в узорах на полотне, но гадание явно пошло ей впрок.

Старая опекунша с телохранителем провели малышку к ступенькам, заслоняя от посторонних взглядов. Я посмотрел им вслед. Любопытно, увидимся ли мы снова? Вернусь ли я вообще на корабль?

Живи…

Что ж, поглядим, что нам предложит славный городок Белый Стан. Я, кстати, бывал здесь проездом лет пять назад – в середине цикла, – но ярких впечатлений не сохранилось. Ну разве что два придурка с кривыми саблями пробовали снести мне башку. Но это так, рутина. Обязательная программа. Гораздо сложнее мне вспомнить город, где обошлось без таких попыток. Жизнь я прожил долгую и насыщенную.

Излишне долгую.

Слышишь, солнце?

Возницы, ошалевшие от неожиданного наплыва клиентов, наперегонки подлетали к борту. Гвалт стоял невообразимый, возле трапа было не протолкнуться. Пыль навязчиво лезла в ноздри. Я кое-как продрался через толпу, отмахнулся от очередного извозчика («Куда желаете, господин? Гривенник, домчу мигом…»). Едва не вляпался в свежий лошадиный помет. Притормозил, пропуская упряжку из двух волов, – они тянули циклопическую телегу. Груз был укрыт дерюгой, а рядом шагала четверка стражников, напряженно зыркая во все стороны. Надо же, какие серьезные – можно подумать, живую руду везут. Хотя кто их знает.

Я шел практически налегке. Саквояж оставил в каюте – все равно там не было ничего по-настоящему ценного, а меня терзало предчувствие, что лишнее барахло в этот вечер мне будет только мешать. Шел пока что без всякой цели. Если мне суждено во что-то ввязаться, то это произойдет независимо от моего желания. Я давно уже не восторженный юноша, чтобы рассуждать о свободе выбора. Кто-то сочтет это пессимизмом, но, по-моему, жить так намного проще.

Выбрался на рыночную площадь и огляделся. Здесь галдели еще сильнее, чем у причала. Все поминутно смотрели в небо и что-то доказывали друг другу, размахивая руками. Одни торговцы уже закрывали лавки, другие, наоборот, бросались ко всем проходящим мимо, надеясь что-нибудь продать напоследок. Один торгаш – неопрятный толстяк в расписном халате – даже осмелился схватить меня за рукав. Я молча двинул ему под дых, а когда он согнулся, добавил коленом в морду. Этим и ограничился, даже руку не стал ломать – только выкрутил для острастки. Я же не зверь и хорошо понимаю, что люди сейчас слегка не в себе.

Толстяк скулил, елозя передо мной по земле, а его соседи старательно отводили глаза. Я брезгливо вытер ладонь о штанину, развернулся и пошел дальше. Сквозь общую какофонию прорывались обрывки случайных фраз и выкрики зазывал.

– …плачет, и что? Теперь бесплатно отдать?..

– …говорю ему – часов пять еще, чего ты мечешься? Нет, отвечает, так оно, мол, надежнее. И тащит свой сундук, раскорячился…

– …шелк, живой шелк! Платки, косынки! Недорого!..

– …не будет бунта, уважаемый. Не будет, точно вам говорю. Ну, зарежут пяток солдатиков – так вроде не в первый раз…

– …да вон же шестое! Слева!..

– …не помрет он теперь. Фиалковым цветом отпоим, вытянем…

– …ватрушки сладкие, лепешки медовые…

– …задом жирным трясет и лыбится, корова беззубая. Думает, наверно, ночь просидит, так первой красавицей обернется…

– …в хлам. Как увидел, так прямо сразу и начал…

– …кровища полотенце прожгла. Не веришь?..

– …Ястребы, ха! Воронье помойное…

– …истинно говорю вам! Светозарное, ясноликое! Смоют всю скверну чистые слезы! Те же, кто грешен, полягут в корчах и взвоют люто!..

Услышав последнюю сентенцию, я скривился. Глянул в ту сторону – так и есть. Храмовый жрец сидел на пучке соломы в закутке между двумя торговыми лавками. Ну то есть бывший жрец, конечно. Из тех, что к старости окончательно выжили из ума и бродят по улицам, развлекая прохожих дикими воплями. Желто-белое одеяние было изгваздано так, словно старика держали в хлеву, – потеки грязи, маслянистые пятна и ошметки навоза. Облезлая лысина почернела от солнца, зато имелась косматая бородища с налипшими крошками и засохшими следами блевотины.