Убей меня нежно - Наталья Александрова

Он протянул ей справочник.

— Так, Марина жила на Охте, вот районная консультация, улица Стахановцев, дом 27.

Надежда схватила телефонную трубку.

— Ах нет, отсюда нельзя звонить. Вы вообще-то домой собираетесь?

— Да вот, сидел тут, думал, идти ли завтра на похороны и что в милиции говорить.

— На похороны обязательно идти, а в милиции ничего не говорить, лишнего то есть.., ох, простите, что я с вами в таком тоне, — спохватилась Надежда.

— Что вы, спасибо, что со мной поговорили, а то я уже сам начал думать, что это я ее довел.

— Если бы вы подольше в нашем гадюшнике поварились, вы бы уверились, что сами ее с седьмого этажа столкнули… О Господи! Человек ведь умер, а мы так о ней…

В регистратуре женской консультации раздался телефонный звонок.

— Скажите, пожалуйста, Заневский, 22, какой врач принимает?

Регистраторша Зоя Семеновна посмотрела в расписание.

— Доктор Васильева, сегодня она была в утро, а завтра в вечер, с двух до восьми.

— Ой, не вешайте трубку, я вас очень попрошу, я сдавала анализы пятого, а после праздников заходила, они куда-то делись у вас, мне за направлением. Вы не посмотрите, нашлись ли они? Моя фамилия Киселева.

Зоя Семеновна нашла нужную папку.

— Киселева М. Е.?

— Да, Марина Евгеньевна.

— Тут ваши анализы и никуда они не терялись. Если хотите к врачу, то на завтра записи уже нет, запишу только на пятнадцатое в одиннадцать.

— Спасибо большое, я приду.

Надежда повесила трубку.

— Вот видите, Сан Саныч, все правильно, была она там.

— Думаете, она из-за этого с крыши бросилась?

— Не знаю, не знаю… Не она первая, бывает всякое. Даже если и бросил ее парень, ну обругают, конечно, в консультации, а все равно направление на аборт обязаны дать, а в больнице страшно, противно, но все-таки не смертельно. А то, что она вовремя в консультацию пошла, говорит о том, что головы она не потеряла. Знаете что, Сан Саныч, поручите-ка мне Марину замещать.

Я стол ее разберу, и вообще…

— Хорошо, хотя использовать вас на такой работе нерационально.

— Ну, спасибо за комплимент. А теперь всего доброго, вон мой автобус.

Зоя Семеновна собралась домой, напоследок оглядела записи на столе под стеклом и ахнула.

— Батюшки, у Васильевой-то в пятницу диспансерный день, приема нет, а я к ней людей записываю! Так, ну тут народу немного, две беременные, еще раз придут, у них время есть, еще одна на больничном, а вот недавно записала женщину, как ее, Киселева, сказала, что она за направлением, а десять дней у нее пятнадцатого кончаются.

Ой как нехорошо вышло! Как бы ей сообщить, чтобы пришла четырнадцатого, я бы ей дополнительный номерок дала.

Она нашла карточку, так, Киселева М. Е., домашний адрес, телефон. Какой год рождения, девятнадцать лет всего? А по голосу-то не скажешь. И, конечно, вот записано: не замужем. Попробовать позвонить, что ли?

Она набрала номер. Ответил мужской голос, отец, наверно.

— Можно Марину попросить?

— А кто ее спрашивает? — настороженный какой голос.

— А ее что, дома нет? Я тогда попозже позвоню. Она когда обычно приходит?

— Она уже никогда не придет, умерла она.

— Как умерла, — растерялась Зоя. — Сегодня?

— Почему сегодня? Шестого ноября умерла, до праздников еще.

— До праздников?!!

— А кто ее спрашивает-то, — заволновался голос, — вы кто?

— Это из женской консультации говорят, — машинально ответила Зоя Семеновна и повесила трубку.

На шум выглянули сестрички из бокса.

— Что случилось, Зоя Семеновна?

— Ой, девочки, я женщину на прием записала, а она умерла.

— Ну и что, все бывает.

— Да как же так, ведь она шестого числа умерла, а я с ней сегодня говорила.

— Ну, вы даете, Зоя Семеновна, бред какой-то.

— Да вот же, запись на пятнадцатое, Киселева М. Е.

— Ой, ужас какой, с того света!

— Не знаю, девочки, с того или с этого, а неприятности у меня точно будут.

Марину хоронили на Северном. Сначала долго ждали автобус у проходной, потом ехали в морг, потом в морге ждали, когда вынесут. Шел дождь, потом дождь со снегом.

На кладбище потащились по грязи в самый дальний конец, потом долго смотрели, как роют могилу.

Зонтик уже не спасал, ноги тоже сразу промокли. Надежда с тоской смотрела по сторонам. Вот тетки какие-то суетятся в черных платочках, родственницы, наверное. А родители все молчат, друг за друга держатся. Нет у Марины ни братьев, ни сестер, вот горе-то. А гроб так и не открыли. Что там смотреть, когда с седьмого этажа головой вниз на асфальт. Рассказывали, когда отец опознавать ездил, как увидел, так сразу в морге в обморок ,упал. А вон молодежь стоит толпой, одноклассники.

Ребята по сторонам смотрят, девчонки кучкой. А одна, глядите-ка, плачет. Подружка, видно, близкая. Кажется, Олей зовут.

Страшненькая такая девчушка, незаметная, одета скромно. Даже странно, что Маринка с ней дружила. Хотя, может быть, с такой-то она как раз и делилась. А с работы, кроме нашей лаборатории, никого; видно, не было там у Марины друзей. Начальник стоит в стороне без зонтика и без шапки. Хоть бы подошел, не выделялся, а то и так уже родственники косятся.

В сапоге хлюпнуло. О Господи, когда же это кончится!

Наконец, все венки и цветы были уложены, народ потянулся к выходу. Надежда поравнялась с заплаканной Олей.

— Оленька, извините меня, я с Марининой работы. Вы, я так понимаю, близкая ее подруга?

— С первого класса, — всхлипнула Оля.

— У меня к вам просьба. Я на этой неделе буду Маринины вещи разбирать, там остались какие-то мелочи — книжки, фотографии, мне к родителям как-то неудобно обращаться, может быть, я бы вам это передала? А вы потом сами решите, что родителям отдать, а что себе на память оставить.

Вы работаете?

— Работаю и учусь в ЛИТМО на вечернем.

— Так я вам позвоню и встречу как-нибудь после работы. Давайте ваш телефон.

Стеснительная Оля не смогла отказать.

В пятницу до обеда обсуждали похороны. Полякова с Пелагеей, конечно, и на поминки потащились, перезнакомились со всеми родственниками и бог знает что там наболтали. Между прочим, рассказали, что отец к концу сильно опьянел, плакал, говорил о каком-то звонке из консультации в среду вечером, и что когда он в пятницу туда пошел выяснять, что там с Мариночкой было, они там с ним и разговаривать не стали: мы, мол, справок не даем. Так он этого так не оставит, в прокуратуру пойдет, если милиция не поможет; а дальше они ушли, потому что он совсем разбушевался.

После обеда начальник вернулся из милиции. Подошел к Надеждиному столу, постоял, посмотрел на умиравшую от любопытства Полякову, пожал плечами и вышел.

Надежда выждала три минуты, взяла грязную посуду, оставшуюся после одиннадцатичасового чая, и тоже вышла. Начальник стоял в коридоре у стенда «Наши достижения» и внимательно читал прошлогоднюю статью о научной организации труда.

— Ну что, Сан Саныч? Как там дела?

— Да ничего пока. Следователь спокойный, не въедливый. Вопросы задавал чисто формальные.

— А насчет ссоры шестого числа?

— Я рассказал все, как было. Да, застал ее в кабинете, да, ругал, за дело. Я начальник, имею право.

Из двери выглянула Полякова, посмотрела подозрительно.

— Сан Саныч, возьмите мой телефон в журнале и, если будет необходимость, позвоните мне в выходные.

— А вы — мне.

Надо же, он, оказывается, улыбаться умеет!

Полякова заглянула в туалет, остановилась у раковины.

— Надь, ну что там в милиции?

— Понятия не имею!

— А что он сказал-то тебе?

— Сказал, что депремирует тебя на пятьдесят процентов за хамство начальнику!

В выходные начальник не позвонил, и Надежда решила не навязываться. В понедельник с утра она занялась лаборантскими делами: заполнила табель, требования на комплектующие, потом позвонили антеннщики насчет задания, потом — из первого отдела, потом — из расчетного, и к вечеру от этой беготни она совершенно ошалела, так что смогла заняться Марининым столом только во вторник.

Так, в этой половине все по работе: увольнительные, бланки на табель, папки, инвентаризация, ведомости; порядка, конечно, нет, но разобраться можно. А в этой — личные Маринины вещи: чашка, щипцы для завивки, туфли. Это все надо Оле отдать. Вот в ящике карандаши, ручки, зеркалец три штуки, пинцет, чтобы брови выщипывать, сережка серебряная, недорогая, одна почему-то. Потеряла где-то вторую.

Аскорбиновая кислота в таблетках — понятно, тошнило беднягу сильно на втором месяце. А вот — надо же! — туалетная вода для мужчин, французская, коробка не распечатана. В подарок, наверное, кому-то приготовила, но не отцу же! Тоже надо отдать, не выбрасывать же такую дорогую.

Книжки какие-то, учебник английского.

Надежда заглянула, нет ли штампа. Нет, не из нашей библиотеки, значит, надо отдать.