Возвращение - Николай Басов

— Учитель, я всегда буду натягивать верёвку сам. Больше я никому не доверю этого… Зачем мне учиться на провисшей верёвке, если я умею неплохо ходить по натянутой?

— Неплохо? — удивился Учитель, даже не подняв брови. — На прошлой неделе я видел, как ты потерял равновесие и вынужден был мечом сделать отмашку, чтобы не свалиться.

— Но я удержался! — решил упорствовать мальчик. — Кроме того, меня сбил ветер. На такой высоте его никто не способен предвидеть.

Ветер в горах гулял как получится, и его действительно невозможно было угадать. Поэтому в последнее время, чтобы не делать штрафных упражнений, он разработал, как ему казалось, безупречную технику — при «потере пространства» он выхватывал меч, выносил его против падения и энергичным выпадом возвращал равновесие.

Правда, возникала сложность… Если отмашка не помогала, за время падения на деревья нужно было не только выбрать самое «мягкое» дерево, не только «собраться» для удара о ветки, но и вогнать меч в ножны, потому что потерю оружия он и сам себе не простил бы.

— Мастер способен предвидеть любой ветер при любой погоде. Или ты надеешься, что тебе позволят перебраться, например, через замковый ров безветренным солнечным утром? — В уголках глаз Учителя появились лучики тщательно скрываемой улыбки. — Открою тебе самую кошмарную тайну нашего ремесла — сколько ни занимаешься этим делом, всегда оказывается неподходящая погода.

«Неподходящей погодой» скорее всего называлась ночная буря с градом и ураганным ветром. Насладившись эффектом, Учитель продолжил:

— К тому же я всё жду, когда ты потеряешь меч. Уж тогда-то я отыграюсь за все твои… изобретения.

— Ты разрешил действовать так, как мне удобно.

Учитель уже не улыбался, всем видом он демонстрировал недоумение. Но приказывать напрямую не решился, иначе как же тогда понимать его уроки упорства и стойкости?

— Я тысячу раз говорил — так не делают.

— Если так никто не делал до меня, это не значит, что так вообще нельзя делать. Может быть, я развиваю наше искусство.

Это уже вызов. Учитель всегда считал и не раз давал мальчику понять, что оба они — жалкие недоучки, которым достались лишь крохи изысканного боевого искусства седой старины, изобретённого ещё Лотаром Желтоголовым, Великим и Непобедимым Устранителем Зла, основателем Белого Ордена…

— Что? — Наконец-то Учитель позволил себе выразить удивление. Это плохо, очень плохо, сейчас что-то будет. — Тогда марш на верёвку, но предупреждаю, я сделаю её «живой». Раз ты такой «мастер», я не буду изобретать очень уж сложное колдовство, но… В общем, вперёд!

— Колдовство — против правил, — мальчик действительно побаивался. То, как ведёт себя намасленная и прослабленная верёвка — сущая мостовая по сравнению с тем, как она начинает дёргаться, если её начинить оживляющей магией. — Ты сам говорил, что приёмы магического боя начнёшь применять, когда я получу хотя бы белый пояс по контрмагии.

— Хорошо, считай, ты только что получил его. Марш наверх!

Оставалось только проклинать свой несдержанный язык и бежать наверх. Разумеется, пройти по «живой» верёвке не удалось. Мальчик не решился делать отмашку мечом, всё равно это было бесполезно. А если судить по тому, что он так и не сумел сосредоточиться для контрзаклинаний, белый пояс ему присудили чрезмерным авансом…

Но это всё были цветочки. Настоящая мука пошла, когда начались «серьёзные» упражнения с мечом. Собственно, как сказал Учитель, постигнуть меч до конца невозможно. Но он как-то высказался, что питает надежду, может быть несбыточную, что мальчик хотя бы изредка научится ощущать его «своим» оружием, не больше. К тому же левая рука у мальчика отставала от правой, что для фехтовальщика было непростительным недостатком, с которым и мечником называться невозможно.

Лишь на седьмой год мальчику удалось срубить с головы Учителя специальным образом заплетённую косичку, да и то возникло впечатление, что восточник поддался, просто позволил это сделать… Может быть, потому что бились они к тому моменту уже около суток, завершая третью тысячу схваток.

Едва он полюбил фехтование, Учитель принялся извлекать из старого сундука, стоявшего у них в самом тёмном углу пещеры, изящные, остроумные и неожиданные виды оружия, которые и на оружие-то были не похожи — непосвящённый мог принять их за какие-нибудь приборы или материальные воплощения колдовской фантазии.

Одолевая приёмы работы с этими инструментами, мальчик стал так фантазировать, что опять вызвал упрёк, мол, слишком всё переусложняет, что победы следует добиваться самым простым и коротким путём. Как и в поединке без оружия…

Но тут всё вообще получалось очень сложно. Почему-то мальчику не давались основные вещи, — например, ощущение незакрытой зоны противника или соблюдение всем телом волнообразного принципа удара. Этот старый принцип гласил: если бьёшь рукой, волна должна начинаться от подошвы, прокатываться по ногам, получать силу бёдер и хлыстом уходить через плечи в кулак… А если удар наносится ногой, то лучше всего прицелиться и начать движение ладонью, плечами, а потом, по нисходящей, усиливая, довести волну до ноги. Но твоя скорость, чтобы противник не ушёл от этого довольно заметного движения, должна опережать даже вражеский блок…

Кроме того, он плохо защищался снизу, то есть пропускал даже не очень изобретательные низовые атаки. Когда Учителю это надоело, он сказал с иронией, которая действовала куда сильнее, чем окрик или приказ:

— Считай, что ног у тебя нет. Ты не заметишь даже деревенского гуся, пока не наступишь на него. — Пожав плечами, он, впрочем, добавил: — Ладно, пока будем считать это заносчивостью — жёлторотикам свойственно задирать нос.

Стоило мальчику немного воспрянуть в бою без оружия, как начались осложнения с языками. Учитель говорил на двух дюжинах новых и старых языков, причём мальчик ни разу не уловил того напряжения, которое возникает у человека, если он не думает на языке, на котором говорит, а мысленно переводит с одного на другой.

Но до таких высот ученику, конечно, подняться было не суждено. Он учил, кроме дасского, дериб, фойского и вендийского, всего-то северный койн и два языка Империи, и то в голове стоял гул от множества зазубренных слов, которые совсем не хотели из своего звукового или письменного вида переходить в понятия, обретая только им присущий смысл.

В общем, с языками он тоже так и не справился. Они просто отошли на второй план, когда Учитель навалил вдруг на него труднейшую науку врачевания. Причём, как всегда, считалось, что учились они не слишком, потому что это искусство, как и поединок, невозможно было постигнуть в удовлетворительной мере, не занимаясь им всю жизнь. Учитель показывал и объяснял только то, что полагалось знать воину.