Нелло и Патраш - Мари де ла Рами

Кроме Патраша, Нелло решался говорить о своих дерзких мечтах только с Алоизой. Это была хорошенькая двенадцатилетняя девочка с тёмными ласковыми глазами. Она жила на мельнице, старой красной мельнице на зеленом холме, а её отец, мельник, был первый богач в деревне. Алоиза дружила с Нелло и Патрашем. Они вместе резвились на полях, собирали чернику, плели венки из ромашек, а зимой бегали по снегу и частенько грелись у ярко пылающего очага в доме мельника.

Конечно, Алоиза, единственная дочка мельника, была самой богатой девочкой в деревне. На её синем саржевом платье не было ни единой дырочки, ни одной заплатки. На ярмарке ей покупали так много позолоченных орехов и леденцов, что она едва могла удержать их в руках. А в большие праздники её льняные кудри покрывал чепчик из дорогих кружев, который до неё носили её мать и бабушка.

Отец Алоизы, баас Когес, был человек не такой уж дурной, но очень упрямый. Однажды на лугу за мельницей, где только что скосили траву, он увидел свою дочь и её друзей. Алоиза сидела на свежем сене; рядом, положив голову к ней на колени, примостился Патраш.

На обоих были венки из красных маков и синих васильков. А Нелло зарисовывал их углём на гладкой сосновой дощечке.

Мельник остановился, посмотрел на изображение своей любимицы и был поражён удивительным сходством. Однако он побранил девочку за то, что она бездельничает и не помогает матери по хозяйству, и отослал её домой.

Алоиза испугалась и заплакала. Мельник повернулся к Нелло и выхватил у него из рук дощечку.

– И часто ты так балуешься? – сурово спросил он.

Мальчик опустил голову.

– Я рисую всё, что вижу, – пробормотал он.

Мельник задумался, потом достал из кармана серебряный франк и протянул его Нелло:

– Говорю тебе – балуешься и попусту теряешь время. А всё-таки эта штука похожа на Алоизу и понравится её матери. Вот тебе франк, а я возьму картинку.

Румянец сбежал с лица мальчика. Он поднял глаза на мельника и заложил руки за спину.

– Оставьте себе деньги, баас Когес, а портрет возьмите, – сказал он простодушно. – Вы часто бывали добры ко мне.

Потом он кликнул Патраша и пошёл через луг домой.

– За этот франк я мог бы «их» увидеть, – шепнул он Патрашу. – Но даже ради этого я не хочу продавать её портрет.

Возвратившись домой, Когес сказал жене:

– Пусть Алоиза больше не играет с этим мальчишкой. Чего доброго, он ещё захочет жениться на ней, когда вырастет.

– Он хороший, скромный мальчик, – сказала жена мельника, не сводя глаз с сосновой дощечки, которую мельник повесил над очагом под деревянными часами с кукушкой.[5]

– Против этого я не спорю, – отозвался мельник, закуривая трубку.

– Тогда чего же беспокоиться? – робко сказала жена. – Что ж тут дурного! Денег у нас хватит на двоих, были бы только счастливы.

– Ты женщина, а потому дура! – крикнул мельник, стукнув трубкой по столу. – Мальчик – нищий, а что ещё хуже – воображает, будто он художник. Смотри, чтоб девочка больше с ним не играла, а не то я отдам её в пансион при монастыре.

Бедная женщина испугалась и обещала исполнить желание мужа. Ей жаль было разлучать девочку с любимым товарищем только потому, что он беден, но она боялась ослушаться мужа. С этого дня она под разными предлогами не пускала Алоизу к Нелло. Самолюбивый мальчик обиделся и перестал ходить с Патрашем на мельницу, хотя прежде забегал туда каждую свободную минуту. Он не знал, в чём его вина, и думал, что мельник почему-то рассердился на него за портрет Алоизы.

Если девочка, скучавшая по нём, завидев его, подбегала и протягивала руку, он грустно улыбался и, заботясь о ней больше, чем о себе, говорил:

– Не надо, Алоиза, отец рассердится на тебя! Он недоволен, когда ты со мной, и не хочет, чтобы ты бездельничала. Он хороший человек и любит тебя. Не будем сердить его, Алоиза!

Однако на сердце у него было тяжело, и солнце уже не радовало его, как прежде, когда на рассвете он шёл с Патрашем по обсаженным тополями дорогам. Бывало, он по пути в город и обратно останавливался возле старой мельницы и весело здоровался с семьёй мельника. Над низкой калиткой показывалась русая головка, и маленькая рука протягивала Патрашу косточку или корку хлеба. Теперь мальчик быстро проходил мимо, а Патраш уныло смотрел на закрытую дверь. Алоиза в это время вязала что-нибудь, сидя на скамеечке у очага, и из глаз у неё капали слёзы. Баас Когес, ворочавший кули с мукой на мельнице, упрямо бормотал себе под нос:

– Так-то лучше. Парнишка – нищий, и голова у него набита дурацкими бреднями. Ещё наживёшь себе беды с ним.

А маленькая сосновая дощечка всё-таки висела над очагом в кухне, под часами с кукушкой, и мальчику порой казалось несправедливым, что его подарок приняли, а самого его и знать не хотят.

Нелло молча сносил обиду: он не привык жаловаться. Старый Жан Даас не раз говорил ему: «Мы бедняки, а у бедняков нет выбора». Мальчик почтительно слушал дедушку, но в душе у него теплилась надежда, что «бедняк тоже иногда делает выбор – он может прославиться, и тогда на него не будут смотреть свысока». И он простодушно верил в это.

Однажды Алоиза, случайно встретив его в поле у канала, горько плача, сказала, что завтра, в день её рождения, как всегда, соберутся на гумне дети из деревни, но в этом году её родители первый раз в жизни не велели приглашать его на этот праздник.

Нелло поцеловал её и уверенно ответил:

– Не всегда так будет, Алоиза. Когда-нибудь моя сосновая дощечка, которая висит у вас на камине, будет цениться на вес серебра и твой отец не захлопнет передо мной дверь. Только люби меня, милая Алоиза, люби меня, и я буду знаменитым художником.

– А если я не буду любить? – шутливо сказала девочка сквозь слёзы.

Нелло посмотрел на озарённый заходящим солнцем сверкающий шпиль собора. На лице мальчика была улыбка такая восторженная и в то же время такая печальная, что Алоиза испугалась.

– Всё равно я буду художником, – чуть слышно сказал он. – Буду знаменитым или умру, Алоиза.

Он шёл домой по меже в высокой колосившейся пшенице и видел в своих мечтах счастливый день, когда он вернётся в деревушку и родные Алоизы не прогонят его, а встретят с почётом. Соберётся народ, чтобы поглазеть на него, и крестьяне будут шептать друг Другу на ухо:

«Видите? Вот прославленный художник, его имя известно всему миру. А ведь это наш маленький Нелло. Когда-то он был бедняком и только благодаря своей собаке зарабатывал на кусок хлеба».

Нелло представил себе, как он нарядит дедушку в красный бархатный кафтан с меховой опушкой и нарисует его таким, как старик на картине Рубенса. Он закажет золотой ошейник для Патраша и, став рядом с собакой, скажет собравшимся людям: «Когда-то это был мой единственный друг!»

Потом он построит огромный мраморный дворец с прекрасным садом, обращенным в ту сторону, где возвышается шпиль собора. Сам он не станет жить в этом дворце, а поселит там бедных и одиноких юношей, которые стремятся к великим делам, и, если они будут прославлять его за это, он им скажет:

«Благодарите не меня, а Рубенса. Кем бы я был, если бы не он?»

Нелло шёл по полю, погружённый в эти прекрасные, наивные, несбыточные мечтания, полный благоговения перед великим художником, и был счастлив. Он был счастлив даже в тот печальный для него день рождения Алоизы, когда одиноко возвращался с Патрашем в маленький тёмный домишко, где не было на обед ничего, кроме ржаного хлеба. А в это время деревенские ребятишки пели и смеялись, ели большие круглые пироги и имбирные пряники, плясали при свете звёзд на гумне за мельницей под звуки скрипки и флейты.

– Не горюй, Патраш, – говорил Нелло, обнимая собаку за шею, когда они сидели вдвоём на пороге мазанки, и ночной ветер доносил к ним с мельницы весёлый смех. – Не горюй, когда-нибудь всё переменится.

Он верил в будущее. А Патраш, более опытный и рассудительный, думал, что сытный ужин на мельнице лучше, чем мечты о молоке и мёде в каком-то призрачном «когда-нибудь». И он скулил всякий раз, когда проходил мимо дома бааса Когеса.

III

– Разве сегодня не день рождения Алоизы? – спросил старый Даас.

Мальчик кивнул головой. Было бы лучше, если бы дедушка забыл об этом.

– Что же ты сидишь дома? – продолжал дед. – Ведь ты всегда ходил к ним в этот день.

– Мне не хочется оставлять тебя одного, ты ведь болен, – пробормотал мальчик, склонившись над постелью деда.

– Ну, вот ещё! Тётушка Нуллет могла бы прийти посидеть со мной. Что случилось, Нелло? – допытывался старик. – Уж не поссорился ли ты с девочкой?

– Что ты, дедушка, нет! – быстро ответил мальчик и покраснел. – Просто баас Когес не пригласил меня в этом году. Я ему почему-то не по душе.

– Уж не провинился ли ты в чём-нибудь?

– Нет как будто. Я нарисовал портрет Алоизы на сосновой дощечке, только и всего.