Старые дороги - Сергей Полищук

– Вот видите, – снова попытался я объяснить своей клиентке и даже для чего-то поднял при этом указательный палец, – видите, как неправильно вы поступили? Свадьба нужна была вам обоим, так? А потратились на нее только вы. Разумно это? Хорошо?

– Дрэнна! – закивала она, опять-таки полностью со мной солидаризируясь. – Ой, як же ж дрэнна, як дрэнна!

Она сидела, полузакрыв глаза и положив перед собой на столе свои большие и сильные крестьянские руки. Из ее груди после каждого слова вырывался долгий хлюпающе-свистящий звук. Рассказывала. О том, что, мол, очень хорошее было «вяселля» – богатое! Одной только водки сколько для него было выгнано («кольки адной гарэлки»)! А сколько пришлось накупить «матэрии»! «Матэрия» – бязь или иная не. дорогая хлопчатобумажная ткань – это, чтобы обвязать ею гостей на свадьбе, чтобы вообще, видимо, все было крепко завязано. А теперь оказывалось, что за все это должна платить только она – это потрясало! Она широко открыла один глаз, посмотрела на меня с недоверием.

– А ти вы ня брэшыце?

Но только как бы все это курьезно ни выглядело, мне было искренне жаль эту женщину, такую здоровенную и такую совершенно беспомощную, а заодно и немножечко перед ней совестно. Я думал: вот я «аблыкат» – профессиональный вроде бы юрист, дипломированный. Пять лег, пять самых голодных лет в моей жизни, потому что это были послевоенные годы, постигал я премудрости этой профессии, просиживал ради ее приобретения, полученные еще на первом курсе по профкомовскому талону штаны, и вот теперь является ко мне эта женщина, эта нелепая деревенская мечта, натворившая кучу глупостей, и я не только не могу ничего для нее сделать – не могу ей даже растолковать это. Не понимает она меня. V нее – своп представления о жизни, свои законы… Знаю ли я эти законы, учили ли меня им в моем очень умном университете, где изучались десятки самых разнообразных вещей, вплоть до законов вавилонского царя Хамураппи, но ничего не говорилось, почему эта тридцати – или тридцатипятилетняя тетка из деревни Старые Лески оставшаяся до сего времени в девицах и желающая, чтобы ее в се родной деревне считали не сожительницей, а законной женой, закатывает свадьбу па двести человек, ухлопывает на это уйму денег, своих, трудовых, заработанных потом и кровью, при этом ее бессовестно обманывают, а я ничего не могу для нее сделать?

Мы все еще продолжаем с ней находиться на прежней точке: «Дык няхай сплачиваиць!» – «Дык няхай живець!» Но мне все-таки очень хочется ей помочь, к тому же это ведь моя первая посетительница, и я мучительно перебираю в уме все, что мне известно о подобных ситуациях, ищу хоть какую-нибудь зацепку, которую можно было бы обратить ей на пользу, и не отпускаю ее. Да и сама она вроде бы не торопится от меня уходить. Сидит, как и сидела: ей, по-моему, у меня даже поправилось.

– А вы сами, – спрашивает, – ти вы не жапатыя?

И ту: вдруг, внезапно я замечаю, что она беременна… Жгучая радость овладевает мной. Потому что, если она действительно беременна и если при этом ее брак зарегистрирован – это в те времена непременное условие для получения алиментов, – то зацепка, которую я так долго искал, вот она в облике этой женщины сама находится передо мной.

– Вы беременны?

– Так, так, – подтверждает она.

Нет, радости моей действительно нет предела. И еще мне необыкновенно смешно – смешон я сам. Битый час я сижу и разговариваю с этой женщиной. Я успеваю заметить, что у нее отекшее лицо и огромный, доходящий до самого носа Живот, у нее одышка, наконец, и не замечаю лишь одного: что она беременна, на самом последнем месяце беременности находится, по-видимому, а, сделав это открытие, не могу не радоваться, и спешу поделиться этим своим светлым чувством с клиенткой.

– Вот видите, – говорю, – заставить его платить за свадьбу не могу и заставить с вами спать не могу (а она после каждого моего «не могу» удивленно переспрашивает «не можыце?», так, как будто слышит это от меня впервые), ничего в общем не могу, а вот заставить платить алименты могу. Брак зарегистрирован?

– Тэта як, – спрашивает, – ци были у сельсавеце?

И смотрит на меня своими мутноватыми серо-голубыми глазами, в которых, кажется, начинает светиться подобие мысли.

– Да, да, – почти уж кричу я, – в сельсовете! Были ли в сельсовете?

– Не… – отвечает. – У сельсавеце не были…

Глава II.

Выездные заседания. Героический шофер Фима Фукс и его родня. Дело о призраке.

Мне нет, наверное, надобности никого убеждать, каким я был еще плохим адвокатом, сколько на первых порах допускал промахов и ошибок, а то и просто глупостей, и как потом каждую из них мучительно переживал…

Иногда, чтобы заслушать какое-нибудь дело о самогоноварении или о хулиганстве, о нанесении телесных повреждений, бессмысленной драке двух подвыпивших сопляков, или, наоборот, двух мужиков степенных и основательных, двух иногда даже друзей, из которых один в колхозе «даглядал авечки», а другой имел неосторожность сказать, что он их «даглядал дрэнна» и что именно «через гэта авечки сдохли» – иначе говоря, какое-нибудь самое типичное для нашего района дело, мы выезжали на место, где было совершено преступление, в одно из сел. Ехали на стареньком леспромхозовском «газике» (своего транспорта ни у суда, ни у прокуратуры не было), а вез нас шофер Фима Фукс, человек до того важный и значительный, что все мы его даже немножко побаивались.

Фима – человек с крысьей красного цвета маленькой мордочкой и очень маленького росточка. В детских спектаклях он мог бы играть пионеров-пятиклассников. Но при этом он горд, мужественен и больше всего не любит, когда посягают на его достоинство. Все рассказы Фимы, которыми он заполнял наш досуг во время пути, сводятся к тому, как его пытались обидеть родственники жены – пришли, чтобы его побить – и как жестоко за это поплатились.

И вот оказывается, что первой обидела Фиму сама жена, учительница местной школы: не дала ему утром сала и не налила водки, без чего Фима не выезжает на работу, а когда он возвратясь в тот день домой, увел со двора и продал корову (дескать, ты так со мной и я с тобой так), она еще и позвала своих родственников. Для чего? Для расправы над Фимой!

И вот пришли эти здоровенные мордовороты, рассказывает в какой уже, видимо, раз Фима, эти грузчики, забойщики скота и рубальщики мяса и собираются по старой доброй местечковой еврейской традиции Фиму пороть. Но ведь и Фима не лыком шит: увидел он их всех вместе вечером у себя на кухне и тут же все сразу понял. Выхватывает из-под лавки старую заржавелую буденновскую шашку, которая там хранилась не известно для какой надобности, вскакивает с пей па с гол. – «Паразиты! – кричит. – Сичас всех буду рубать!»