Забытая рукопись. Рассказ - Евгений Эрастов

Именно она-то и была в конце восьмидесятых годов особенно дружна с Бибиковым.

Теперь Варе уже сорок семь, живет одна в двухкомнатной квартире, оставшейся от бабушки, в длинном блочном доме на улице Рокоссовского. Это не худший район города, рядом — большой лесопарк с тремя озерами, любимое место отдыха местных жителей, но все равно — окраина.

Замужем не была, детей нет.

За эти годы она, как ни странно, мало постарела. Такая же быстрая, худощавая, подвижная, много курит. С самого начала не поверила, что мой визит связан исключительно с творчеством Бибикова. Варя принадлежит к той разновидности женщин, которые любое общение воспринимают исключительно как повышенное внимание к себе. Сказать ей о том, что она мне не интересна ни как человек, ни как женщина, — значит обрубить весь дальнейший разговор.

С другой стороны, она должна бы понимать, что в моем возрасте мужчины уже не интересуются своими ровесницами.

Вообще, Варвара Николаевна оказалась честнее, чем я предполагал, и почти сразу выложила свои карты:

— Неужели ты пришел только ради воспоминаний?

— Мой визит. Варя, носит исключительно профессиональный характер. Я по природе архивист, по специальности — литературовед. Стихи Виктора — возможно, лучшие стихотворные строчки, написанные когда-либо в нашем городе.

— Это очень смелое утверждение. Я его вряд ли смогу разделить.

— Я тебя спрашиваю не как читателя и не как преподавателя вуза, а как близкого Виктору человека. Мы собираемся издать книжку стихов Бибикова. Разумеется, у нас есть и другие авторы, незаслуженно забытые читателем. Возможно, будет серия книг. Но пока у меня, как говорится, проблемы с материалом… Точнее, с его количеством.

— У Виктора не было никакого архива. Нигде и никогда. Насколько я помню, стихи всегда писал в одной общей клеенчатой тетради буроватого цвета. Где теперь эта тетрадь, понятия не имею.

— А где вы с ним жили, если не секрет?

— А здесь и жили. В спальне. А в этой комнате обитала моя бабушка. С бабушкой у него были очень хорошие отношения. Она же была книжница, почитательница всяческой поэзии… Так что — родственные души. Хотя между ними было шестьдесят лет разницы. Когда мы ссорились, она всегда была на его стороне. Считала Виктора очень романтичным, талантливым. В ее молодости был такой символист — Виктор Гофман. Бабушка видела его, будучи гимназисткой, переписывала в особую тетрадь его стихи. Она говорила, что Бибиков чем-то похож на Гофмана. Даже имя у них было одно. Тогда, кстати, в начале века, имя Виктор было весьма редким, даже экзотичным. Сейчас оно совсем не воспринимается как экзотика. Говорю тебе как лингвист. Стихи Бибикова она не понимала, но сам дух поэзии был ей близок. Возможно, тогда, в эпоху ее молодости, такой тип молодых людей, к которому принадлежал Виктор, был весьма распространен. Но для нашего времени он уже был анахронизмом.

— Поэты были всегда, — попытался я возразить.

— Вот именно. Но в наше время они уже думали о том, как выгодно устроиться в жизни. За примерами далеко идти не приходится.

— Поэты всегда были разные. Во времена Виктора Гофмана жил Валерий Брюсов. Он тоже был неплохо устроен. И поэт приличный, кстати. Так что поэтический талант и умение устраиваться сочетались иногда и раньше… Хотя я пришел не для дискуссий.

— А я дискуссий тем более не хочу, — обрадовалась Варвара. — Хрен с ними, с этими поэтами. Не люблю я их. Сам-то ты как?

— Я-то хорошо. Но обо мне говорить неинтересно. Я никогда не буду предметом исследования. Зато я сам в некотором роде исследователь. Скажи-ка, а у кого может быть эта клеенчатая тетрадь и другие рукописи?

— После смерти Витькиного отчима квартира, где Бибиков провел детство, досталась дочери отчима. Но деревянный дом, где была эта квартира, спалили лет пять назад какие-то местные деляги, скорей всего, для того, чтобы очистить место в центре города для строительства элитных домов. Ленка получила жилплощадь в Верхних Печорах. Кстати, отсюда до нее минут десять на маршрутке… Но к ней ехать бессмысленно, она никогда с Витей не общалась. Слишком они разные. Так что у ней никаких рукописей быть не может. А если и попали случайно — давно их выкинула в помойное ведро. Ленка книг не читает, как все нормальные люди. У Виктора вообще практически не было вещей. Ходил всегда в одном и том же драном сером свитере крупной вязки с черными фигурами вроде колес или снежинок. Смутно помню какие-то джинсы, брюки. Пиджаки не носил, галстуки — тем более. Была у него привычка — писать черными гелевыми ручками. Почти все его стихи написаны черной пастой. Чернила в этих ручках, кстати, быстро кончались, он сразу покупал штук десять и забывал ручки в самых неожиданных местах… Кстати, как литературоведу, тебе должно быть интересно: у него гораздо больше публикаций, чем вы все думаете. Вовсю печатался в Москве, в «толстых» журналах.

Странная вещь человеческая память! И откуда появляется вдруг такое ощущение — «вовсю печатался»! Еще одна дурацкая женская черта — считать себя осведомленной чуть ли не во всем. Почему-то она решила, что лучше меня знает библиографию Бибикова? Его дважды напечатали в журнале «Москва», один раз — в «Нашем современнике», и все это — за год-два до смерти. Больше никаких публикаций (кроме шести местных, газетных!) у него вообще не было. Девять публикаций за 32 года жизни! Это же просто смешно. И вдруг почему-то такое ощущение, что печатался именно «вовсю». 25 стихотворений опубликовано, 15 существуют в рукописи — таким образом, сорок стихотворений — это все, что осталось от Виктора Бибикова. Причем газетные публикации все — до 1981 года, то есть до двадцати лет, вещи там еще довольно слабые, вроде «Вечного огня»… Такие стихи обычно помещают не в первом, а в последнем томе собрания сочинений, рядом с письмами и черновыми вариантами, под заголовком «Из ранних произведений». Таким образом, мы имеем 13 стихотворений, опубликованных в журналах, и 15 в забытой рукописи — всего 28! Это катастрофически мало даже для тоненькой книжки.

— Виктор вообще мало написал, — продолжила Варя, как бы читая мои мысли. — Много писал, но сделал мало. На всех выступлениях читал одно и то же… А вообще-то я так рада была, когда мы расстались! Ведь жить с ним было невозможно. Одни стихи на уме. В последние годы была у него любовь — Лариса Ставрогина, из Юрьева. Может быть, у нее что-то осталось.

— А как это все произошло? — дошел-таки я до самого тяжелого вопроса.

— Не знаю. В Москву я к нему приезжала только один раз. Уже тогда я была для него человеком из прошлой жизни. Но уверена — никакой пьянки не было. Это, кстати, очень гадко предполагать — если покончил с собой, то обязательно налакавшись водки… Как-то очень просто все объяснить хотят. Виктор никогда не пил. Криминал тоже исключаю — кому он нужен, отнять у него было нечего, никому он не мешал своими стихами… Всегда был гол как сокол. Несчастная любовь? Вряд ли. Никогда никого и ничего не любил, кроме стихов. Скорей какое-то разочарование в жизни. У него часто бывали депрессии.

— Ну, что же, пожалуй, я пойду.

— Может, хоть чаю попьешь? А то неудобно как-то. Пять лет вместе учились. Сколько у нас воспоминаний! Ведь было же что-то и кроме Бибикова!

— Не пять, а четыре, — жестко ответил я. — Ты ведь на год меня старше. За чай спасибо. Жаль, что времени нет. А что касается воспоминаний, то самое интересное для меня сейчас — именно Виктор Бибиков.

— Я, наверное, слишком субъективна, поэтому и разговор у нас не получился. Просто Бибиков мне счастья не принес.

«Надо же! — подумал я тогда. — Бибиков не принес счастья! Кому? Тебе?! А кто ты, собственно, такая? Ну, кандидат наук, преподаватель вуза… Да таких тысячи… Десятки тысяч!»

Конечно, говорить ей этого не стоило, но я не из тех, кто способен тщательно скрывать свои эмоции. Она, кстати, почувствовала ход моих мыслей, я уже писал, что Варька была по природе своей очень неглупой.

— Ну, хорошо… Пусть я дура, а он — гений… Но кому нужен гений, если он не может принести счастья?

— А почему ты решила, что кто-то обязан тебе приносить счастье? Ты-то — кто?

— Я женщина, — виновато произнесла она. — Всего лишь женщина.

— Вот именно что «всего лишь»…

Варвара проводила меня до двери. Похоже, что я чем-то обидел ее.

Весь день я почему-то думал о ней. Вот уже шестнадцать лет прошло с того октябрьского дня, когда Виктор ушел от нас в Никуда. Обрела ли она свое счастье?

3

На следующий день я позвонил в Юрьев. Секретарь местной писательской организации любезно сообщил, что у них состоит на учете Ставрогина Лариса Леонидовна, поэт и переводчик, 1968 года рождения, но домашний телефон ее давать не стал.

— Извините, но мы телефоны своих членов давать не обязаны, — не менее дружелюбно ответил он. — Хотя я вам верю. Но вы до нее все равно не дозвонитесь — ей отключили телефон за неуплату.