Царская невеста - Валерий Елманов

Воротынский опять за свое. Наш гость, сменив тактику, пытался выкрутиться, виртуозно меняя темы. Но Михаилу Ивановича этим не проймешь, и действовал он как в бою — решительно, энергично и целеустремленно. Словно танк. Нет, даже как бронепоезд. Вот есть две колеи — княжна да фрязин — и все тут. Долгорукий об охоте — Воротынский снова за свое:

— Погоди с охотой, Андрей Тимофеевич, не о том мы ныне. — И прямым текстом: — Вон зятя молодого зазывать на нее станешь, опосля того, как мы с тобой сладимся.

Долгорукий о здоровье, а Воротынский опять на свою колею выворачивает:

— Негоже тебе на себя наговаривать. Небось на свадебке за троих отплясывать станешь, — И, видя, что гость не поддается, выкинул на стол главный козырь: — И тебе выгода. Коль он станет родичем, то про твои тайные дела с ведьмой из Серпуховского посада нипочем не проболтается. Не с руки ему будет тестя оговаривать.

— А я слыхал, что померла та ведьма. Сожгли ее мужики, — медленно произнес-проскрипел Андрей Тимофеевич.

Воротынский замер. Сопит, думает, а что ответить — не знает. Да и что тут ответишь? Правду сказал гость. Сущую правду. Когда стояли под Серпуховом в ожидании татар, я в первые три дня, отыскав свободное время, подался к ней. Ехал в гости, а попал на пепелище. Свежее совсем. Можно сказать, тепленькое еще. Избушка полыхнула чуть ли не накануне нашего приезда туда.

Была, правда, одна странность — не похожа женщина, которая в ней сгорела, на бабку Лушку. Габаритами скорее уж на Светозару-ведьму смахивает.

Воротынский посуровел лицом и выложил на стол тряпочку, а в ней серьги. Те самые, что я подарил княжне от имени Михайлы Ивановича.

— Мне их князь Константин Юрьич передал, — пояснил он нахмурившемуся Долгорукому. — А забрал он их, как мне сказывал, у ведьмы, коя бабке Лушке в лечбе подсобляла. Та их украла у старухи. А уж как мой подарок княжне Марии Андреевне в Серпухове оказался — тебе видней.

И вновь смотрит на гостя — что, мол, сейчас мне скажешь? Молчит Долгорукий, серьги разглядывает. Пристально так, вроде гадает — те или не те. Опознавать неохота, но и деваться некуда. Я тоже помалкиваю. Тишина за столом. И вдруг…

— А я-то помыслил — повинился пред тобой фрязин, что выкрал их у меня, а он вишь какую сказку сплел. Де, у ведьмы их забрал. Ну-ну.

У меня даже челюсть отвисла. Силен Андрей Тимофеевич. Эва, какую отравленную стрелу запустил! А еще говорят, что за двумя зайцами погонишься, ни одного не поймаешь. Оказывается, не всегда. Это сколько же он на нее зайцев нанизал? Двух — по меньшей мере. И сам вывернулся, и меня опорочил.

«Классная работа. Высший сорт. Люблю виртуозов», — восхищенно сказал Остап Бендер.

Вот только мне не до восхищений. Да и сказать-то ничего не получается — горло перехватило. Молчу, только рот разеваю. А Долгорукий дальше скрипит:

— Я еще тогда на него помыслил, когда он с полдороги убег. Дескать, дела у него важные. Сон, мол, ему приснился плохой. Хоть бы поумней что выдумал. А наутро мы и хватились пропажи — нет серег, и все тут. Холопа его тихонько обыскали — пусто. Думали, утеряли ненароком, а они вона где. — И тут же, без передышки, Воротынскому: — Что ж ты, князь Михайла Иваныч, татя за один стол с честными людьми сажаешь, да еще наветам их веришь?

Воротынский вначале озадаченно покосился на меня, затем на Долгорукого и вновь устремил взгляд в мою сторону:

Ты, Константин Юрьич, что поведаешь? Откуда у тебя оные серьги взялись?

Я прикусил губу до крови, чтоб не сорваться, мысленно сосчитал до пяти, после чего медленно повторил. Память не подвела, и ночной разговор Долгорукого с бабкой Лушкой удалось воспроизвести чуть ли не дословно.

— А я иное сказываю, — уперся Долгорукий. — Тать он. — И подытожил, разведя руками: — Видоков[3] ни у кого из нас нет, хотя про серьги я опосля многим сказывал. Да и Машенька моя сокрушалась — больно по ндраву они ей пришлись. Что ж, пусть господь рассудит — кто правое слово молвил, а кому его сатана нашептал.

Если б он меня ударил — было бы легче. Гораздо легче. Но он поступил подлее. Настолько, что я вновь задохнулся, не в силах сказать хоть слово. Выставить меня ворюгой перед княжной — куда уж хлеще. Все равно что обухом топора по макушке со всей дури — хрясь! Даже в голове зазвенело. Так я и остался сидеть, хлопая глазами и не в силах вымолвить ни слова в свое оправдание.

Михайла Иванович внимательно посмотрел на меня, и в его глазах — или мне это показалось? — мелькнула тень сомнения. Впрочем, даже если он и усомнился в моей честности, то мимолетно. Не иначе как тут же вспомнил, кто на самом деле покупал это украшение. Получалось, что я настоял на подарке, который сам же купил, только для того, чтобы иметь возможность его украсть. Даже не глупо — абсурд. По счастью, Долгорукий не знал подробностей приобретения серег, а потому, убежденный, что ложь достигла своей цели, уверенно и неспешно принялся заворачивать их в тряпочку, поясняя:

— Вот приедет государь, паду ему в ноги, и пушай он решит, как быть.

— А ты хорошо помыслил, Андрей Тимофеевич? — совсем чужим, незнакомым голосом холодно спросил Воротынский. — Али ты уж и бога не боишься?

— Пущай его тати боятся, а православному человеку одна надежа — на него уповать, — упрямо проскрипел Долгорукий и молча вышел, даже не перекрестившись на иконостас. Это уже оскорбление не мне — хозяину дома, если только я правильно запомнил уроки дьяка Висковатого.

Так и ушел. И серьги не забыл прихватить.

— Ты все понял, фрязин? — тихо спросил Воротынский, продолжая сидеть за столом.

Я неопределенно пожал плечами.

— Значит, ничего не понял, — сделал вывод Михайла Иванович. — Видоков-то и впрямь у нас нет. А раз ты иноземец, жеребий решит — кто прав, а кто виновен. Но ништо, господь тебя не оставит, — неуклюже успокоил меня он.

«Это что же получается?! — возмутился я. — Если судьба улыбнется старому козлу, а не мне, значит, я — вор?! Нет уж!»

— А иначе никак?

— Иначе можно, токмо выйдет еще хуже, — пояснил Воротынский. — Коль ты в сечах за Русь бился и кровь пролил, к тому ж осесть здесь решил, и не ныне, а давно, — можно и своим посчитать. Думаю, государь тут препон чинить не станет — напротив. Но тогда, ежели Долгорукий царю челом на тебя ударит, вам с ним поле назначат. Теперь хоть уразумел, почему хужее? — И посмотрел жалостливо.

Про поле я уже слыхал и до этого. Этим словом здесь именуют дуэль. Когда знатные люди своего спора не могут разрешить миром, устраивается поединок. Условия как на рыцарском ристалище. Даже обстановка похожая, то есть поле огораживается веревками, ну а дальше на него выходят спорщики. Выбор оружия — привилегия ответчика. Считается, что господь незримо поддерживает правую сторону и она обязательно должна победить. Умных людей, если они были неправы, это не смущало. Те полагались на иное — авось бог отвернется. Не вечно же он смотрит на людей — и всевышний нуждается в отдыхе.

«Бросим жребий?» — предложил в «Иронии судьбы» один из друзей, не зная, кого отправить в Ленинград. «Мы не будем полагаться на случай», — сурово заявил другой.

Правда, в итоге они загрузили в самолет все равно не того, кого надо, но я закусил удила. К тому же отчего-то у меня появилась уверенность, что судьба — если бросят жребий — выберет не мою, а противоположную сторону, как наказание за попытку обойтись «малой кровью», а дуэль по крайней мере дает одинаковые шансы.

— Хочу поле! — твердо заявил я, и тут пришло в голову другое. — Так если я его… то как женюсь на Маше? — растерянно пробормотал я, воззрившись на Михайлу Ивановича.

— Нашел о чем печалиться. Ты вначале вернись с этого поля, — хмыкнул он. — Стар князь Долгорукий, а потому вправе сыскать себе замену. И уж поверь, что он не поскупится, найдет лучшего бойца.

Ну тогда не страшно, — самоуверенно заявил я.

Ну-ну, — вздохнул Воротынский.

Судя по выражению его лица, можно было понять, что в победе правой стороны, равно как и в том, что мне придет на выручку господь, он сомневается. Я, честно говоря, о небесных силах не задумывался вовсе. Да и ни к чему они мне — по пустякам их отвлекать. Сам управлюсь.

Говорят, уверенность хороша, пока не перехлестнула через край. Правильно говорят. В самую точку. Это умных людей судьба учит. Дураков она бьет. Иногда до смерти, но всегда — очень сильно. Особенно самоуверенных. Мне вскоре предстояло убедиться в этом на собственном опыте.

Глава 2

ВОТ И ПОГОВОРИЛИ…

Велик и могуч род князей Долгоруких. Ветвисто его древо и…

Что? Это я уже говорил? Ладно, не будем повторяться. Тогда так. Было у отца три сына! Старший — умный был детина. Средний был и так и сяк, младший вовсе был дурак…

И это у кого-то прозвучало? Ну что тут поделаешь. И как быть, если у князя Тимофея Владимировича, деда моей княжны, действительно имелось три сына, из которых в настоящее время в живых остался лишь младший, Андрей. И был он, как вы понимаете, в отличие от сказанного, вовсе не дурак. Скорее уж наоборот.