Золото Серебряной горы - Алла Озорнина

— Не понимаю, что тут такого, — услышал он голос матери. — Подумаешь, Попов ушел! Найдешь себе другого заместителя. Посмотри, сколько молодых, перспективных журналистов работу ищут. Что он, пуп Земли, что ли, твой Попов?

— Да никакой он не пуп! — сердито отозвался отец. — Я бы, может, и сам радовался его уходу, если бы не одно обстоятельство.

«О, это уже интересно», — пронеслось в голове у Бумажкина. Он замер.

— Какое же? — спросила мать.

— Понимаешь, командировка срывается! — взбудораженно вскричал отец семейства.

— Чья?

— «Чья-чья», моя, елки ты палки!

— Твоя-я?.. — изумлению мамы не было предела.

Так же, впрочем, как и Петькиному. Ведь промотавшись половину своей жизни по командировкам, отец в последние годы вообще никуда не выезжал. А причиной тому было его «любимое детище», журнал «Просторы», главным редактором которого он стал пять лет тому назад. И вдруг ни с того ни с сего — какая-то командировка.

Петька на цыпочках приблизился к кухне.

— И куда же ты собрался? — спросила мама.

— Куда-куда, в Забайкалье!

От неожиданности Петька чуть было не налетел на дверной косяк ванной комнаты. «Во папик дает, а! Сидел-сидел безвылазно в Москве, даже к маминой сестре, тете Рае, в Монино перестал ездить. Некогда, мол. А ведь туда всего сорок минут на электричке добираться. И вдруг — на тебе, собрался лететь в Забайкалье. Ничего себе, хорошенькая новость!»

— Ты?! — видимо, не веря своим ушам, переспросила мама.

— Я… — было слышно, как отец зашагал на кухне.

— О господи… — Хотя родители говорили теперь очень громко, а Петька стоял чуть ли не вплотную к кухонной двери, он все-таки затаил дыхание, чтобы не пропустить чего-нибудь важного.

— Ты понимаешь, — уже тише и спокойнее продолжал папик, — я будто жил с завязанными глазами. И вдруг прозрел.

— И что же ты увидел? — насторожилась мама.

— Мне стало жутко и стыдно, — будто не расслышав вопроса, делился своими впечатлениями прозревший отец. Причем таким замогильным голосом, что Петьке стало не по себе. Он понял, что сейчас узнает какую-то страшную тайну, и на всякий случай оперся плечом о стену.

— Мне стало жутко от всего, — так, словно каждое слово давалось с огромным трудом, произнес глава семейства. Петька перестал дышать: неужели он, кроме всего прочего, замешан еще и в криминальной истории?

— От своего журнала, например.

Петька облегченно вздохнул.

— А что с ним? — тоже облегченно вздохнув, поинтересовалась мама. Должно быть, и ее посетила какая-то нехорошая догадка, и теперь она радовалась, что речь шла всего-навсего о «Просторах».

— Да елки ты палки, ничего ты не понимаешь! — опять зашумел отец. — Ну сама подумай, о чем мы пишем? О московских банкирах, об элитных школах, о звездах поп-музыки… Тьфу!

«Да что же все-таки произошло? — недоумевал Бумажкин-младший, стоя за дверью. Ведь еще вчера папик был в восторге от своего детища».

— И потом посмотри, — после небольшой паузы продолжил отец, — мне, черт побери, скоро сорок пять. Моему дяде, которого я ни разу не видел, через месяц стукнет семьдесят. Ты считаешь нормальным, что племянник — журналист, так ни разу в жизни не встретился со своим родственником? Да я просто обязан туда съездить и написать о дяде большой хороший материал. К примеру, о его ботаническом саде.

— Подожди, Костя, но ведь ты же — главный редактор, — осторожно возразила мама, — у тебя совсем другие обязанности…

— Я прежде всего — журналист! — перебил ее отец. Он опять начал заводиться. — Я должен ездить по стране, встречаться с людьми. Словом, Лида, я начинаю новую жизнь. И, перво-наперво, нужно съездить к дяде Мише. А тут Попов, едри его за ногу, с увольнением! Не могу же я оставить журнал и без редактора, и без заместителя! Сама-то подумай!

Теперь уже и Петька не на шутку разволновался и зашагал по коридору. Но причиной его волнения был отнюдь не Попов-старший. В его голове вдруг возник дерзкий план. «А ведь у меня, кажется, появилась возможность воплотить свою мечту в жизнь, — судорожно думал он, — и глупо было бы не попытаться это сделать».

Петька слышал, как мама опять облегченно вздохнула и почти радостно произнесла:

— Ну, слава Богу! Я-то перепугалась, что случилось что-то страшное, а это всего лишь кризис среднего возраста! Успокойся, Костя, это скоро пройдет. И этот порыв, вырваться куда-то из дома, тоже.

— Да какой кризис! — снова вскричал отец и распахнул дверь. — Петр?

Петька отпрянул в сторону и налетел на дверной косяк ванной комнаты.

— Петя? — прошептала мама. — Ты… ты подслушивал?..

Глава 3. Ура! Победа за нами!

Петька ничего не ответил матери. Он подскочил к отцу и, глядя прямо в глаза, спросил:

— А что, если я, папа?

— Что — ты? — не понял отец.

— Ну, съезжу к дяде Мише.

— Петя, ты подслушивал! — продолжала ужасаться мама. — Как ты мог, Петя, как ты мог?

— Да я…

— А что, это — мысль, — оживился папик и радостно хлопнул Петьку по плечу. — Понимаешь, мне главное — успеть сделать материал к юбилею дяди Миши. Сфотографируешь ботанический сад, разузнаешь все, что надо… А я тем временем утрясу все дела и начну ездить сам. Здорово вообще-то ты придумал!

— Только через мой труп! — вмешалась мама и встала между мужем и сыном. — Не пущу!

— Когда у тебя каникулы? — спросил отец.

— Со следующего понедельника, — ответил Петька, выглядывая из-за плеча матери.

— А в субботу вы учитесь?

— Нет.

— Прекрасно! Хотя погоди. А почему у сына Попова каникул нет?

— Папа, ну сколько тебе можно объяснять? Мы-то учимся по модульной системе, а он…

— Ах да, я и забыл! — хлопнул себя по лбу папик. — У вас же разные школы! Ну и хорошо, что по модульной, а то не видать бы тебе своей поездки как своих ушей, — и безо всякого перехода, вглядываясь в даль, продолжал: — Помню, помню Забайкалье. Я ведь там служил. Прекрасный, суровый край, сдержанный немногословный народ. Надежный. Впрочем, сам убедишься. Значит, ты полетишь…

— Никаких полетов! — теперь уже обхватив Петьку руками, словно трехгодовалого ребенка, воскликнула мама. — Костя, ну сам подумай, Пете только-только исполнилось четырнадцать!

— Но не четыре же года! — громко возразил отец семейства, пытаясь отодвинуть спутницу жизни от сына. Но это оказалось не так-то просто. — Человек уже паспорт получил, а ты все его за младенца считаешь!

— С ума сойти! — будто не слыша разумных доводов, простонала мама, прижав к себе Петьку еще сильнее. — Отправить ребенка в такую даль…

— Ну, мама, я уже взрослый! — возмутился Петька, пытаясь освободиться от материнских рук.

— Да разве ж это даль? — взревел отец. — Всего каких-нибудь шесть тысяч километров! В наше-то время это сущие пустяки! Ну давай прикинем. Посадим в самолет, через какие-нибудь шесть, ну с пересадкой в Омске — восемь часов его уже встретит дядя Миша. Еще час-полтора лету на местном самолете — и все!

Мама молчала, подавленная такими неопровержимыми доводами.

— Словом, так, — продолжал папик. — Завтра я беру билет до Читы и даю телеграмму дяде Мише. Поедешь в качестве внештатного корреспондента.

Но тут в голове у мамы, видимо, созрел еще один контраргумент.

— А ты подумал о том, как Петя и дядя Миша узнают друг друга в аэропорту? — спросила она. — Ведь они же никогда не виделись!

Папик посмотрел на маму долгим укоризненным взглядом. Поистине его терпению не было предела!

— У каждого из них есть фотографии, Лида.

— Боже! Опознавать друг друга по фотографиям, как преступников!

— О, женщины! — Отец вознес руки к потолку. — Как же вы, елки-палки, любите все драматизировать! Как в каждом событии умеете отыскать источник трагедии! — воскликнул он. Потом добавил, уже серьезно: — Послушай, Лида, а ты не думаешь о том, что эта поездка станет для Петра решающей? Может, он наконец-то определится в жизни. Неужели ты хочешь, чтобы он до сорока лет искал себя, как Попов-старший: тот и бывший врач, и бывший учитель, и журналистки в конце концов никто…

Вот уж что правда, то правда. В смысле Петькиной перспективы в жизни. В третьей четверти нужно будет определиться, в каком именно лицейском классе он будет учиться: техническом, медицинском или гуманитарном, а он еще не в зуб ногой. И журналистом хочет быть, и врачом, и психологом, и переводчиком.

Мама молчала. Судя по всему, она явно не желала, чтобы их сын повторил судьбу Попова-старшего. Петька понял, что верх взяла здравая мысль и закричал: «Ура!» При этом он так махнул рукой, что стоящая на столе чашка взлетела в воздух и оказалась на полу.

Но все это уже в прошлом. Теперь же Бумажкин находился на высоте десять тысяч метров над уровнем моря, пялился в иллюминатор и был как никогда счастлив. Под убаюкивающий шум турбин он вздремнул. Снился ему утопающий в зелени «островок российского благополучия». Чистые прямые улицы, вдоль которых протянулись крепкие добротные дома горняков. А вот и сами горняки, довольные и упитанные, чем-то похожие на московских финансистов, возвращаются со смены домой.