Хочу ещё - Саша Шу

жизни до этого. И никогда больше не получит. А Анатолий возвращается в свою комнату влажных оргазмов, раздевается там догола, и лежит на мокром загаженном полу, всё ещё улавливая остатки юркого наслаждения в своём подрагивающем и сокращающемся анусе…

Проходит не так много времени, и вечный зуд доктора Смирнова утихает, давая ему время жить, писать научные статьи и проводить семинары для коллег и родителей до следующего раза, когда нестерпимый невыносимый позыв его плоти снова будет заливать его глаза оранжевой ярко пахнущей водой, не давая спокойно ни есть, ни спать, ни мечтать.

Любопытно, откуда мне всё это известно? Возможно, это всего лишь плод моего больного воображения? Или это я сейчас, отпивая прохладный глоток щекочущего нёбо и вкусовые сосочки шампанского, мечтаю о тайном белоснежном подвале в кафеле, чтобы забрызгать его стены содержимым своего мочевого пузыря? А может быть, я, как альтруист и настоящий гражданин, помогаю бедным и убогим, и даже провожу бесплатные консультации с жертвами насилия или бывшими работницами подпольных борделей, которые поведывают мне иногда весьма любопытные истории…

Но, впрочем, слишком много чести для Анатолия Смирнова: у него и так сегодня будет отличная возможность выступить перед залом, и я подхожу к нему, чокаясь своим фужером, и сухое вино крошечными капельками искрится в свете новогодних свечей. Мне кажется, или я улавливаю сквозь ароматы амбры и дорогой кожи слабый запах урины, микроскопическими молекулами пробивающийся сквозь поры моего жалкого извращенца?

Ну что же, я стараюсь присоединиться сразу же к другой группке гостей, чтобы хорошенько перемешаться и взболтаться перед подачей на стол. Ведь сегодня я почётный гость, докладчик и кандидат на получение ежегодной премии в номинации «Психоаналитик года». Как я мог пропустить такое? Я поддеваю тонкими нервными пальцами, способными дарить нестерпимое наслаждение, микроскопическую тарталетку с осетровой икрой, и она яркими солоноватыми пузырьками спермы лопается у меня во рту.

А вот и моя милая девушка: я почти не различаю её лица. Для меня они все одинаковые, но я ощущаю её пряный острый нервный запах. Запах молодой потной лошадки в загоне, которая нервно кусает удила, ведёт бешеным глазом в бок и только и мечтает укусить своего наездника, пока он объезжает её. Со своей самой обаятельной улыбкой, я незаметно протягиваю ей свою визитку, и я даже не сомневаюсь, что сегодня у меня будет восхитительная рождественская скачка.

Вечер проходит легко и приятно, я, на зависть всем присутствующим, снова обласкан вниманием и любовью своих почитатели и пациентов, и Ассоциация безусловно, совершенно заслуженно вручает мне свою золотую статуэтку в виде бюста дедушки Фрейда. Ну что же, отправится ко мне на каминную полку в кабинете – к трём своим остальным братьям-близнецам.

После бодрой торжественной части, выступления и вручения премии, сопровождающейся прекрасной классической музыкой, отличными камчатскими крабами, дикими утками, фаршированными киноа и зернами граната, поданными на прелестных тонкостенных тарелках в виде больших перламутровых раковин, запечённой на вертеле кабанятиной, вымоченной в бренди с листьями можжевельника, я настроен на благодушный лад, и уже более снисходительно смотрю на всех своих коллег по цеху. Ну что же, мы все заперты в одной стеклянной банке с прозрачной крышкой, и здесь только кому как повезет больше остальных: кто сможет выбраться на самую верхушку этой копошащейся кучки, всё равно не имея возможности улизнуть на свободу. Только и всего.

Наша всё ещё многочисленная компания перебирается из нарядного зала для торжественных приёмов со сценой в более камерную клубную комнату с пылающим камином, которая осталась здесь ещё с дворянских собраний. Наверняка здесь так же как и сегодня, больше ста лет назад, сливки общества вкушали свой послеобеденный коньяк и бренди, попыхивали сигарами и вновь вошедшими в моду трубками, их щеголеватые хипстерские бородки и закрученные вверх усы так же лоснились помадкой в свете огня, и такие же прелестные мулаточки обносили их напитками и лёгкими закусками. Нас осталось, наверное, двадцать человек в комнате – достойных войти в этот круг избранных, допущенных к самым дорогим телам и душам нашей элиты, и мы расслабленно беседуем ни о чём, наслаждаясь этим редким моментом умиротворения, когда мы можем перестать ненадолго рвать зубами и ненавидеть друг друга за спиной с нашей обычной страстностью. Прямо лубочная лаковая картинка из рождественского альманаха.

– Кстати, друзья, как-никак, Рождество! – вдруг вспоминает о сегодняшней дате хозяин нашего праздника.

– И действительно! – восклицает удивлённый Карен, словно мы сейчас сидим в шезлонгах на пляже, а не в заваленной вьюгой Москве.

– С Рождеством, господа, с Рождеством, друзья! – подхватывает хор нестройных расслабленных голосов, и мы, исполненные неги и истинного духа Рождества, чокаемся своими бокалами.

За окном всё так же продолжает падать снег, укутывая весь мир в белоснежный чистый саван, и даже мне, старому цинику, где-то в глубине души хочется верить, что этот год мне даст новый шанс на новую чистую жизнь, незапятнанную низменными желаниями, очаровательными пороками, грязными похотливыми мыслями и новыми скелетами, населяющими мой персональный шкаф. Я искренне хочу верить, что это Рождество – это новый чистый лист бумаги, на котором я смогу заново набело написать всю свою историю жизни, без грязи и помарок.

Но тут ко мне нагибается, предлагая долить в бокал Курвуазье, совершенно шоколадная девочка, и я засматриваюсь на её полные влажные губки, вспоминая дурацкую теорию о том, что губы на лице повторяют форму губ между ножек. Тогда у этой девчонки внизу её выпуклого африканского животика должен притаиться переспелый пухлый пульсирующий плод с нежно-розовой мякотью на разломе. И этот плод даже не надо надрезать: такой он рыхлый и податливый, треснувший от своей губчатой сущности, в которую так хочется погрузить свой пересохший язык усталому путнику, чтобы напиться из него солоноватой живительной влаги, а потом разодрать его на две половинки