Властелин Памяти - Александр Тюрин

От множества испытаний душа моя закалилась. Ко мне пришла каменная невозмутимость. Ничто уже не задевало мой дух, ни чужая боль, ни собственные страдания. В крепком и здоровом я видел тлен, в слабом и чахлом -- начало новой жизни. Не я шел по миру, страдая от невзгод, а мир протекал сквозь меня своими изменчивыми формами, никак не задевая мою твердую и прозрачную как алмаз сущность.

Как-то повстречался мне эмир Фаюдхан, огромный и свирепый предводитель бесстрашных воинов. Он оскорбил меня, надсмеявшись над моим произношением и ударив меня по лицу. Я предложил ему поединок. Отхохотавшись, он спросил меня, чем мы будем биться: ножами, ложками или, может быть, цветочными стебельками.

Я сказал, что мы померимся силой духа. Мы встанем на краю пропасти, спиной к ней, и будем двигаться к обрыву. Кто дальше пройдет в сторону смерти, тот и победил. Эмир согласился, наверное потому, что разговор состоялся в присутствии его воинов.

Когда наши пятки оказались над бездной, эмир сдался и лег на камень с побледневшим лицом.

Той же ночью Фаюдхан был зарезан своим помощником, который стал новым эмиром. Он дал мне в провожатые многоопытного воина и отпустил восвояси.

Я всходил все выше и выше на Хиндукуш. Вскоре мы с проводником оказались в тех местах, где даже он никогда не бывал прежде. Он сказал мне, что по преданию эти горы были запечатаны еще Искандером Зулкарнайном, потому как в них таится зло. Тем не менее, я продолжил путь наугад, да и провожатый не стал возвращаться.

Какая-то увереннность вела меня вперед, пока я не заметил нечто знакомое в рельефе местности. Послышался радостный крик моего проводника -- он увидел дом, тот самый, в котором я уже побывал, будучи молодым солдатом. Сейчас внутри не было никого, через ничем не прикрытый дверной проем в единственное помещение врывался ветер пополам с ледяной крупой.

Я поселился здесь. Проводник стал мне преданным слугой, он выучил мой старый язык и заботился о моем пропитании. В этом горном пристанище я перестал бояться даже времени. Я понял, что в секунде могут прятаться века, а века легко обращаются в ничто. Обычно время -- бурная река, которая увлекает неживое и живое, неся его от рождения к гибели, словно солому. Здесь же, в Пупе Мира, время -- круговорот, оно не меняет внутреннего бытия и почти не затрагивает внешнего.

Однажды, когда я был погружен в созерцание великих начал, в дом ворвался молодой солдат в нездешней одежде и сказал, приставив ствол к моей голове:

-- Эй, очнись, пень. Или я тебя отправлю на встречу с гуриями, которые мигом открутят тебе твои протухшие яйца.

...

Я знаю, что подумали некоторые из вас. Что моя история лживая. Из этой петли времени, где солдат раз за разом превращается в факира, нет никакого выхода.

Другое дело, если бы солдат застрелил факира, а бородатый воин убил бы солдата, спустился бы с горы, прожил бы долгую жизнь и сейчас сидел бы перед вами, выдавая себя за давно истлевших покойников.

Так кто же я? Не помню. Но я знаю, что выбор, сделанный мной когда-то, оказался неверным. Лучше быть ничтожнейшим из ничтожных, чем вершить судьбы мира.

Когда я вернулся к людям из запечатанных гор, то сердце мое было совершенно пусто, однако воля напоминала закаленный дамасский клинок. Принося воздаяние, я разрушал одни царства и создавал другие, я решал, чему быть, а чему исчезнуть, кому владеть, а кому лежать в бессилии. Я уверил себя, что это необходимо для возвращения Неба и Земли на истинный путь простоты и спокойствия. Но сегодня я признаюсь, что за невозмутимостью мудреца скрывал гордыню демиурга. Мир не стоит того, чтобы исправляя его, губить собственную душу.

Сейчас настала пора сказать: в стыде и покаянии я ухожу от вас. Я возвращаюсь назад по тропе своей памяти, чтобы полюбить самого себя и спасти свою душу.

...

И, хотя Учитель продолжал сидеть все в той же позе, внимавшие его недавним словам поняли, что он мертв. Один из учеников приблизился к нему, чтобы накинуть погребальную плащаницу, но, случайно коснувшись его кожи, вскрикнул. Учитель отошел всего один осколок времени назад, но кожа у него была ледяная и твердая, как у человека, погибшего холодной горной зимой.