Король забавляется - Наталия Ипатова

— Попроси Венону Сариану, — парировала Аранта. Рэндалл махнул рукой и скривился.

— Вот, посмотри. Что это, по-твоему, такое?

Аранта подошла к окну и остановилась рядом с королем. Тот повернул бронзовую ручку и отворил раму, чтобы ей было лучше видно.

Она и сама знала, что это такое. По желанию королевы было снесено несколько домов через площадь от дворца, и на этом пространстве выписанные ею с родины архитекторы и каменщики возводили какое-то здание непривычных форм и неопределенных очертаний. Единственное, что про него было известно, так это то, что оно будет белым, с большими, полностью застекленными окнами. Дорогое удовольствие. Венона Сариана сходилась с Арантой в нелюбви к королевскому дворцу Констанцы, а верный своему слову Рэндалл позволял венценосной супруге все, что ей угодно. Но, интересно, знает ли та, во что ей встанет этакую хоромину натопить?

— Она еще затеяла какую-то школу для дворянских девиц, — продолжил Рэндалл возле самого ее уха. — Под своим высочайшим патронажем. Надо полагать, заведение будет пользоваться популярностью, хотя мне не идет в голову, чему она способна научить. Они и сами знают все про свои булавки и ленты. Ну да чем бы жена ни тешилась… лишь бы не вешалась.

Любой из его подданных в ответ на эту шутку издал бы чисто рефлекторное угодливое хихиканье. Может, он ценил ее за то, что ей ничего от него не требовалось?

— Я пойду, пожалуй, — сказала она. — У меня еще дела сегодня.

— Ты, я слышал, устраиваешься? Домик, садик… — Рэндалл описал рукой круг.

— Да. Нужно же мне иметь место, где я смогу укрыться от твоих государственных забот и от твоего непременного великолепия.

— Это пройдет, — двусмысленно выразился он, не объясняя, что именно пройдет — великолепие или желание от него избавиться. — Это неизбежное зло. Человек, склонный стремиться ввысь, не может остановиться и сказать: «Все, мне этого достаточно!»

— Из всех, склонных стремиться ввысь, я знаю только тебя, — ответила она от двери. — Но по тебе трудно судить обо всех.

Ничего не изменилось. Как всегда, осталось чувство недосказанности и легкого разочарования. На свете были люди кроме него. Но не было других мужчин.

Как странно и как в данном случае удачно, что при всем своем нечеловеческом могуществе они, бесспорные маги, не могут читать мысли. Сегодняшние не делали ей чести. И у нее было унизительное чувство, что Рэндалл о них знает.

Дагворт лежал, скованный морозом и побеленный первым снегом, тихий и все-таки почти в точности такой, каким Аранта его оставила. Она никогда бы не подумала, что ей захочется сюда вернуться. Да и, в сущности, зачем? Полюбоваться низким пасмурным небом, нависшим над долиной? Тоже причина. Клубящееся свинцовое небо куда интереснее безоблачно голубого.

Только сейчас, вернувшись сюда в карете четвериком, с откидным кожаным верхом, она осознала, как много она повидала и как изменилось ее представление о мире. Пространства сузились, и деревья стали ниже, а дома — те вообще вросли в землю. Проезжая по улочкам и глядя на них с высоты, она знала теперь, что плетни не должны быть покосившимися, окна — слепыми или завешенными тряпками, бревна срубов на срезе — поросшими плесневым грибом. Дети не должны молча липнуть носами к полупрозрачным пленкам бычьего пузыря, провожая экипаж тоскливыми взглядами, не имея обуви, чтобы, галдя, бежать следом. Дагворт был… беден. Постыдно, отвратительно, утомительно беден. Она не хотела звать его домом родным. То, что она согласилась бы назвать своим домом, она с удовольствием и радостью, с чувством глубокого удовлетворения, рожденным мыслью, что все правильно, своими руками создавала в пригороде Констанцы. И это было не слишком много. Много меньше, чем она могла позволить себе в теперешних обстоятельствах.

Они ее не узнавали! Все те, с кем она провела бок о бок первые восемнадцать лет жизни, кто считал ее недостойной доброго слова, глазели снизу вверх на красивую даму в красном, на ее соболью шубу до пола — и не признавали. А ее-то главным побуждением приехать сюда было желание утереть им всем нос! Попробовали бы они сейчас на нее вякнуть!

Однако ни у кого не возникло такого желания. Староста, против дома которого она остановилась, стоял, опустив глаза на спицу колеса, и никак не проявлял прежнего знакомства с ней. Он, конечно, вышел к ней из дому, сам, не дожидаясь, пока ее кучер или мрачный молодой человек на козлах рядом вышибут ему дверь, и всем видом демонстрировал вежливое почтение. Но ей этого почему-то казалось мало.

— Что угодно благородной госпоже?

— Мне угодно, — ответила она, выдержав паузу, — узнать, во сколько община ценит отступные повитухи Увы. Я желала бы выкупить ее и готова дать надбавку, если вы будете думать побыстрее.

На их лицах читалась скованность, но удивления не было.

— Две рады, — выдавил староста. Аранта подавила в себе желание присвистнуть. Как бы он ни был смущен, он не постесняется набить себе мошну. Она была уверена, что мимо его кармана в общинную кассу попадет не более половины. Самой бы Уве ни за что не выкупить себя на свободу. Все ее совокупное имущество не дало бы и рады. Да и зачем? Куда бы она двинулась без всего?

— Я дам тебе две королевские рады, — сказала Аранта, — если, пока я здесь, ни одна собака не станет путаться у меня под ногами.

И, мстительно улыбнувшись, добавила:

— Я могла дать и четыре. Она того стоит.

Бывшие односельчане почтили ее гробовым молчанием вслед.

Ува вышла на порог и из-под руки наблюдала, как катит в ее сторону открытая коляска, запряженная четырьмя гладкими гнедыми коньками. Богатый кто-то. Развлечение. Ветра не было, и крупные, как цветы, снежинки падали редко. Дом ее стоял на отшибе, на пригорке, дорога, ведущая из деревни, обегала его, и любая выезжающая из деревни повозка обязательно ее миновала. В детстве Аранта глазела на них из окошка.

С годами Ува ослабла глазами и щурилась, дивясь, когда коляска остановилась в том месте, откуда к ее порогу ответвлялась тропка. Потом удивление ее сменилось суеверным ужасом, и она торопливо обмахнулась знаком от сглаза и даже подумала было отступить в дом и заложить бруском двери. Жуткое видение из прошлого, высокая женщина в алом платье, в распахнутой шубе, струящейся с плеч потоком смолы, с волосами, сливающимися с мехом, бежала вверх, придерживая подол:

— Мама!

2. ВСЕГДА ВСЕ НАЧИНАЕТСЯ С ПТАРМ И ГАНА

— Я поняла, — сказала Аранта вслух, хлопнув себя по бедру. В то же мгновение она осознала, что жест был из разряда тех, от каких следует избавляться. Слишком уж он выдавал ее происхождение. — На самом-то деле они меня узнали. Просто для них это было в порядке вещей. Они полагали: кто, кроме истинной ведьмы, мог убраться восвояси в лохмотьях и через два года вернуться в карете четвериком? Это как бы подтвердило их угрюмую правоту. Вроде того, что от трудов праведных не наживешь палат каменных, дерьмо в дерьме не тонет, и так далее.