Дракон. Черта - Евгения Кондырева

А Эши… Не надо было разглядывать, не надо всматриваться – она осталась прежней. Только… только теперь она тоже знала нечто, что, пожалуй, предпочла бы не знать никогда.

Криш часто думал о том, каково это осознавать , что в твоих жилах течет чужая кровь, кровь врага . Вот уж кому не сладко. Да плевать ему, чья она дочь и как ее зовут на самом деле! Когда-то давным-давно он решил, что отвечает за нее, и не собирался отступать от своего слова. Как сказал тогда Бьерк? Оставишь ее там, где будет безопасно… Знал бы он, каким непостижимым образом судьба свяжет его младшего брата с одним из тех, кто разрушил их жизнь, из тех, к кому сам Криш поклялся в вечной ненависти.

Вот такие мысли заставляли ловчего ворочаться без сна на твердых досках палубы, глядя в усеянное крупными звездами небо, и прислушиваться к дыханию спящих мага и лорда, лежащих бок о бок с ним. И от того, что Фиджин был рядом – свой, надежный, понятный, с единым на них двоих прошлым, – Кришу становилось немного легче.

«Морской конек», не слишком быстрое и поворотливое судно, казался Эши самым прекрасным и гордым кораблем на свете. Забившись в какой-нибудь угол, чтобы не попадаться на глаза матросам, она любовалась его залатанными белыми парусами, которые косыми крыльями гордо поднимались над палубой. Или зачарованно разглядывала пенящиеся позади корабля струи и бесконечное зыбкое пространство, наполненное солнцем, ветром и блеском чешуи, играющей у самой поверхности рыбы. В первые дни над кораблем часто парили большие черно-серые птицы. Резко складывая крылья, они то и дело пикировали в воду и снова взмывали в небо, унося в клюве добычу. Потом птицы отстали.

Кое-кто из молодых матросов пытался проявлять к Эши интерес, но Фиджин так резко пресек все попытки, что стало ясно – у пассажирки серьезные заступники. Столкнувшись с одним из них, никому не хотелось иметь дело с остальными двумя. И, к слову сказать, что это за девушка? Ручки тонкие, лицо прозрачное, фигура – того гляди ветром сдует. Дитя, да и только. Матросам гораздо больше нравились другие – веселые, пышные, розовощекие, те, что встречали корабли в порту Кинтана, готовые сколько угодно кокетничать и смеяться.

Впрочем, и от девчонки случилась польза. Когда корабельный плотник защемил себе пальцы, капитан вспомнил о тихой пассажирке, сказавшейся лекаркой. Та не растерялась. Сложила раздробленные кости и забрала пальцы в лубок, да так быстро и ловко, что плотник не успел и охнуть. Правда, перед этим ему, как водится, дали выпить чарку-вторую.

Только старые моряки все равно мрачно хмурились, уверяя, что плотник уже потерял свою руку, хорошо, если сам жив останется. Видали уж такое не раз! Сначала рука распухнет, а потом, если не почернеет и не приключится горячка (что означает верный конец!), начнет потихоньку усыхать, пока не сделается как куриная лапа. Да только можно ли такой рукой удержать топор или пилу? Посмотрим, как ночь пройдет… Но ночью плотник спокойно спал. К утру опухоли так и не случилось, а на следующий день лекарка трижды приходила к увечному, чем-то поила его и подолгу шептала над больной рукой. Прошла еще одна ночь и еще одна, а плотнику становилось все лучше.

Моряки удивленно качали головами и помалкивали. Видать, сильная оказалась лекарка, хоть на вид и совсем мелюзга. Кто бы подумал? Чудно, конечно, ну да время по–кажет…

Море было ласковым и спокойным, и когда изредка начиналась легкая качка, Эши с жадным волнением следила за тем, как поднимается нос корабля, и «Морской конек» неспешно взбирается с волны на волну.

По вечерам, глядя на уставших, но казавшихся довольными друзей, успевших загореть и приобрести походку заправских моряков, она спрашивала себя: как долго продлится этот неожиданный покой? С того момента, как Эши ступила на борт «Морского конька», она жила лишь ощущениями мерного покачивания палубы под ногами, свежего воздуха и солнца. Море укачало на своих волнах все ее страхи. Ничто – ни грубые окрики боцмана, подгоняющего матросов, ни громкие песни и взрывы бурного смеха по вечерам, когда свободные от вахты люди азартно играли в кости на верхней палубе, – не могло вывести ее из этого состояния.

Пожалуй, только в море Эши окончательно осознала, что такое настоящая свобода. Ей удалось невозможное: она почти не думала ни о Та-Сиссе, ни о неведомой стране, в которую они теперь стремились. Лишь иногда, когда она ловила приветливые взгляды лорда или Криша, что-то острое и жгучее разливалось у Эши в груди, и она благодарила Небеса за то, что они оставили ей самое главное – друзей, которые не отреклись от нее.

Вот уже несколько дней дул устойчивый ветер, и когда однажды утром он неожиданно стих, «Морской конек» беспомощно замер на гладкой поверхности моря. В отличие от матросов, для которых остановка была досадной помехой, Эши испытала тайную радость: она вовсе не спешила попасть на берег. После полудня «Морской конек» не продвинулся вперед и на десяток ладоней, и синий с белым и золотым штандарт торгового корабельного братства Паркса беспомощно повис на мачте «Морского конька».

Это называлось «штиль», и, томясь вынужденным бездельем, люди старались занять себя кто чем мог.

– Мертвый штиль, – уточнил Фиджин и попытался спрятаться от солнца в тени мачты.

Наступила ночь и вместо прохлады принесла с собой липкую духоту. «Морской конек» словно застыл в призрачном пространстве между морем и небом, на котором ярко мерцали звезды. Новолуние только началось, и, не стесненные блеском сияющей соседки, были видны самые крохотные и далекие звездочки.

Из-за жары друзья предпочитали ночевать на палубе, не забиваясь в свою тесную «каюту». Свободные от вахты Криш и Фиджин спали, а Эши и Ригэну не спалось. Четкий силуэт мага казался совсем черным на фоне оранжевого света кормового фонаря. Ригэн сидел в своей излюбленной позе – прислонясь спиной к бухте каната и согнув ногу в колене.

Эши украдкой взглянула на мага, и, несмотря на духоту, у нее по спине пробежал холодок. О чем думал Ригэн этой удивительной, тихой ночью? Что, точнее, кого они оставили в Та-Сиссе за почерневшей от времени высокой дубовой дверью? Чего не захотел показать ей маг?

Почти не колеблясь, горели на палубе масляные лампы, вокруг которых группками собирались матросы. Жара и волшебная прелесть ночи подействовали даже на них. Не слышалось ни обычного стука костей в жестяной кружке, ни азартных выкриков. Зато, лениво перебирая струны, кто-то запел тихим голосом, и на этот раз фривольная песенка, которую распевали во всех южных тавернах, прозвучала неожиданно печально и мягко.