Через соловьиный этаж - Лайан Герн

— Какое преступление совершил этот человек? — спросил господин.

— Прошу прощения, — снова сказал мужчина с вытянутым, как у волка лицом, уже менее вежливо. — Это вас не касается. Не вмешивайтесь в дела Йоды Садаму и клана Тоган.

— Ого! — удивился господин. — Вот как. А кто вы такой, чтобы решать, что меня касается, а что нет?

— Отдайте его нам! — зарычал волк, совсем забыв о манерах.

Он сделал шаг вперед, и тут я понял, что господин не отдаст меня. Одним спокойным движением незнакомец перевел меня за спину и отпустил. Второй раз в жизни я услышал скрежет оживающего меча воина. Человек-волк вынул нож. У других двоих было по палке. Незнакомец поднял меч обеими руками, уклонился от одной из палок, отрубил голову ее владельцу, метнулся к человеку-волку и отсек ему правую руку, так и не разжавшую нож.

Все это произошло в одно мгновение и, однако, заняло вечность. Несмотря на едва брезживший отблеск уже зашедшего солнца и серый дождь, я отчетливо видел каждую деталь.

Безголовое тело упало с глухим шлепком, выплеснув струю крови, голова покатилась вниз по склону. Третий преследователь бросил палку и побежал назад, взывая о помощи. Волк стоял на коленях, пытаясь остановить кровотечение из обрубка руки. Он не стонал, не произносил ни слова.

Господин вытер меч и вогнал его обратно в ножны.

— Идем, — сказал он мне.

Я стоял и дрожал, не в силах двинуться с места. Мой спаситель появился из ниоткуда. На моих глазах он убил человека, чтобы сохранить мне жизнь. Я пал на землю перед ним, пытаясь найти слова благодарности.

— Поднимайся, — проговорил он. — Нас нагонят через минуту.

— Я не могу просто так уйти, — с трудом выговорил я. — Мне нужно найти мать.

— Только не сейчас. Сейчас мы должны бежать! — Он рывком поднял меня на ноги и подтолкнул вперед. — Что произошло?

— Они сожгли деревню и убили…

Ко мне вернулось воспоминание об отчиме, и я словно оцепенел.

— Потаенных?

— Да, — прошептал я.

— Это происходит по всему феоду. Йода повсюду сеет ненависть к себе. Думаю, ты один из обиженных?

— Да, — дрожал я. Хоть стояло позднее лето, и шел теплый дождь, мне еще никогда не было так холодно. — Но они гнались за мной еще и потому, что я выбил господина Йоду из седла.

К моему изумлению, господин зашелся смехом.

— На это стоило бы посмотреть! Значит, ты в двойной опасности. Такое оскорбление должно быть отомщено. Однако отныне ты под моей защитой. Я не отдам тебя Йоде.

— Вы спасли мне жизнь, — сказал я. — С этого дня она принадлежит вам.

По неведомой мне причине незнакомец снова рассмеялся.

— Перед нами длинный путь, который предстоит пройти с пустым желудком и в промокшей одежде. До рассвета нужно перейти горы.

Мужчина быстро зашагал вперед, и я побежал за ним, пытаясь не стучать зубами и унять дрожь в ногах. Я не знал даже имени незнакомца, но хотел, чтобы он гордился мной и никогда не пожалел, что спас мне жизнь.

— Я Шигеру из рода Отори, — представился он, когда мы начали подниматься к перевалу. — Из города Хаги. Когда я в пути, я не называюсь своим именем, и ты этого не делай.

Хаги был для меня столь же далек, как луна. Я слышал об Отори, но ничего не знал о них, кроме того факта, что члены клана Тоган разгромили их в великом сражении на равнине Егахара.

— Как тебя зовут, мальчик?

— Томасу.

— Распространенное имя среди Потаенных. Лучше забудь его. — Он долго молчал, а потом коротко произнес: — Тебя будут звать Такео.

Итак, между водопадом и вершиной горы я потерял свое имя и стал новым человеком, связавшим свою судьбу с Отори.

Рассвет застал нас, замерзших и голодных, в деревне Хинодэ, известной своими горячими источниками. Прежде я никогда не уходил так далеко от своего дома. Все, что я знал о Хинодэ, рассказали мне ребята в деревне: мужчины там мошенники, а женщины горячие, как серные источники, и лягут с тобой за бокал вина. Мне не довелось проверить ни то, ни другое. Никто не посмел обмануть господина Отори, а единственная встретившаяся мне женщина была женой хозяина гостиницы, которая подавала нам завтрак.

Я стыдился своего внешнего вида: грязной, запачканной кровью одежды, которую мать так часто латала, что невозможно было определить ее первоначальный цвет. Я не мог поверить, что господин желает, чтобы я ночевал вместе с ним в гостинице, и думал остаться в конюшне. Видимо, господин Отори просто не хотел упускать меня из вида. Он велел женщине постирать мою одежду и отвести меня к горячему источнику помыться. Когда я вернулся, сонный после ночи в пути и разомлевший от теплой воды, завтрак был уже подан, и господин Отори приступил к нему. Жестом он велел мне присоединиться. Я встал на колени и произнес молитву, которую мы всегда читали перед едой.

— Не делай этого, — сказал господин Отори, — даже когда находишься один. Если хочешь жить, тебе придется забыть все обычаи. Теперь все будет иначе. Есть на свете и более ценные вещи, за которые стоит умереть.

Наверное, истинный верующий настоял бы на молитве. Интересно, как поступили бы ныне мертвые люди моей деревни. Я вспомнил их пустые и в то же время удивленные глаза и прекратил молиться. Аппетит пропал.

— Ешь, — проговорил господин вполне любезно. — Не хочу нести тебя на себе всю дорогу в Хаги.

Я заставил себя проглотить немного пищи, чтобы не вызвать презрения господина Отори. Затем он послал меня приказать женщине стлать постель.

Мне было неловко просить ее об этом: я боялся, что она засмеет меня и спросит, не отсохли ли у меня руки, к тому же нечто странное происходило с моим голосом. Я чувствовал, как голос покидает меня, словно слова не способны выразить то, что видят глаза. Тем не менее, уловив, что я хочу, женщина поклонилась мне почти так же низко, как господину Отори, и поспешила повиноваться.

Господин Отори лег, закрыл глаза и тотчас провалился в сон.

Я думал, что тоже усну мгновенно, но мой возбужденный разум не мог успокоиться. Ожог на ладони пульсировал, и я слышал все происходящее вокруг с необычной и несколько тревожившей меня ясностью: каждый звук деревни, каждое слово, произносимое на кухне. Мысли непрестанно возвращались к матери и маленьким сестренкам. Я успокаивал себя, что не видел их трупов. Они, возможно, убежали и находятся в безопасности. В деревне все обожали маму. Она любила жизнь. Мама, хотя и родилась Потаенной, не отличалась фанатизмом. Это она зажгла в часовне ладан и взяла приношения богу горы. Конечно же, моя мать, с ее широким лицом, шершавыми ладонями и медовой кожей, не умерла, не лежит сейчас где-то под небом с опустевшими удивленными глазами, рядом с дочерьми!