Сборник 'ИЗБРАННОЕ' - Теодор Гамильтон Старджон

то чего зря переживать? Не знаю, возможно, в состав снадобья входило что-то успокоительное. Мне было любопытно, я был взволнован - вот и все. А когда я огляделся, мне это почти понравилось.

Стены были сплошь покрыты зеленью. Драные обои превратились в нечто потрясающе прекрасное. Больше всего "это" напоминало мох; только никогда человеческим глазам не приходилось видеть такого красивого мха. Он был длинный, густой и постоянно колыхался - не из-за ветра, а потому что он рос. Это было здорово. Я подошел поближе. В самом деле: словно по волшебству, мох вырастал, давал споры, погибал, споры прорастали, новый мох давал новые споры... И эта зеленая магия была, однако, лишь частью удивительного целого. А такого зеленого цвета просто не могло существовать в природе! Я осторожно протянул руку - мне хотелось погладить удивительный мох, - но рука наткнулась только на шершавые обои. Однако когда я сжал в руке зеленые пряди, я почувствовал легкое прикосновение - словно вес двух дюжин солнечных лучей, словно мягкое сопротивление непроглядного мрака в замкнутом пространстве... Ощущение мимолетного экстаза, восторга - я в жизни не испытывал подобного счастья.

Из плинтусов вырастали маленькие белоснежные трибы. Пол зарос травой. По дверце шкафа карабкались пышно цветущие плети вьющихся растений. Их лепестки светились красками, для которых у нас нет названий. Казалось, до этой минуты я был слеп и глух - теперь я слышал шорох алых полупрозрачных насекомых в листве и непрерывный шелест растущей зелени. Это был новый и прекрасный мир, такой хрупкий, что ветер от моих движений обрывал нежные лепестки, и такой реальный и живой, что мысль о его неестественности исчезла сама собой. Потрясенный, я озирался вокруг, ходил по комнате, заглядывал под дряхлую мебель, открывал пыльные книги - и всюду, куда смотрел, я находил все новые и новые прекрасные и чудесные вещи.

А когда я лежал на животе, вглядываясь в сетку кровати, где угнездилось целое семейство ярких, как самоцветы, ящериц, я услышал плач.

Кто-то всхлипывал. Голос был детский и очень жалобный, и ему было вовсе не место в этой радостной комнате. Я встал и огляделся. В углу съежилась прозрачная детская фигурка. Девочка сидела, прислонившись спиной к стене и скрестив тоненькие ноги. В одной руке она держала потрепанного игрушечного слоненка, ухватив его за лапу, а другой утирала слезы. У нее были длинные темные волосы, рассыпавшиеся по плечам и упавшие на лицо.

- Что случилось, малышка? - спросил я. Не выношу, когда ребенок плачет...

Плач оборвался. Она смахнула в сторону волосы и посмотрела как-то мимо меня. Смуглое лицо и огромные фиалковые глаза, полные слез.

- Ой! - вскрикнула она испуганно.

- В чем дело? - повторил я.- Отчего ты плачешь? Она крепко прижала к груди слоненка и дрожащим голоском спросила:

- Где т-ты?..

- Прямо перед тобой, малышка,- удивленно ответил я. - Ты что, не видишь меня? Она покачала головой.

- Нет. Я боюсь. Кто ты?

- Я не сделаю тебе ничего плохого. Просто услышал, как ты плачешь, и решил узнать, не могу ли я тебе чем-нибудь помочь... Так ты меня правда совсем не видишь?

- Нет,- прошептала она. - Ты... ангел?

Я расхохотался.

- Ничего похожего! - Я подошел поближе и положил ей руку на плечо. Рука прошла сквозь ее тело, она вздрогнула, отпрянула и скорчилась еще больше, слегка вскрикнув.

- Прости,- поспешно сказал я.- Я не хотел... так ты вовсе не видишь меня? Я-то тебя вижу! Она снова покачала головой.

- Ты, наверно, привидение,- сказала она.

- Еще чего! А ты-то кто такая?

- Я Джинни,- сказала она. - Я должна сидеть тут, и мне не с кем играть...

Она заморгала, готовая снова расплакаться.

- Ты откуда? - осторожно полюбопытствовал я.

- Я приехала с мамой, - объяснила Джинни. - Мы с ней раньше жили в других меблированных комнатах. Много где. Мама мыла полы в конторах. Ну вот, мы переехали сюда, и я сильно заболела. Болела, болела очень долго, а потом однажды встала и решила посидеть вот здесь, а когда снова посмотрела на кровать, то я опять лежала там. Очень смешно. Вот, а потом пришли какие то люди, положили ту "меня", которая на кровати, на носилки и унесли. А еще потом мама уехала. Она долго плакала, а когда я ее звала, она не слышала. Мама потом так и не вернулась больше... А мне пришлось остаться тут.

- Почему?

- Ну, просто пришлось. Я не знаю почему. Просто пришлось.

- А что ты тут делаешь?

- Просто сижу и думаю... Однажды тут жила одна леди. У нее была маленькая девочка, как я. Мы с ней играли, только эта леди однажды увидела, как мы играем. Ух она и раскричалась! Она сказала, что ее девочка - "одержимая". Девочка плакала и звала меня. Она кричала: "Джинни, Джинни! Ну скажи маме, что ты здесь!" Я и говорила, только ее мама меня не слышала и не видела. Тогда она напугалась, обняла девочку и заплакала... Мне их было очень жалко. Я снова спряталась здесь и не выходила. Скоро девочка про меня забыла... А потом они уехали.

Я был тронут.

- Что же с тобой будет, Джинни?

- Не знаю,- задумчиво сказала она. - Придется сидеть и ждать, когда мама вернется. Я здесь уже давно. Наверно, я это заслужила...

- Почему, Джинни?

Она виновато опустила глаза.

- Ну, я болела, и мне было так плохо, что я больше не могла терпеть. Вот я и вылезла из кровати раньше времени. А мне было положено лежать. Вот за это меня здесь и оставили... Но мама придет, вот увидишь!

- Конечно придет, - пробормотал я. У меня перехватило горло.- Не плачь. Выше нос! И... когда захочешь поговорить, позови. Если я буду рядом, я отвечу...

Она улыбнулась и сразу стала очень хорошенькой. Для ребенка это чересчур все-таки... Я надел шляпу и вышел.

Снаружи все оказалось так же, как в комнате. Холлы и пыльные дорожки на лестницах поросли диковинными растениями со сверкающими, почти неосязаемыми листьями. Здесь было уже не темно, как раньше, - каждый лист светился своим собственным бледным светом. Иногда, правда, попадались менее приятные