Антология советского детектива-45. Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Семенов Юлиан Семенович

Вместо этого я дождался момента, когда Нина на секунду остановилась, чтобы набрать воздуха в легкие, и спросил самым будничным тоном, на какой был способен:

- Ты погладила мне голубую рубашку?

Она посмотрела так, как на моей памяти смотрела лишь однажды: когда ей позвонили и сообщили, что она не пробила по конкурсу в симфонический оркестр. Жена у меня арфистка, их на всю Москву надо не больше двадцати, и место освобождается нечасто. Только тогда, положив трубку, она смотрела в стенку, а теперь вместо стенки был я.

Больше она не сказала ни единого слова. Когда я зашел в комнату, она укладывала мои вещи в "дипломат": носки, рубашки, платки. Я сходил в ванную и принес зубную щетку и бритвенные принадлежности. Уложив и это туда же, она демонстративно звонко щелкнула замками. Потом отнесла портфель в прихожую, поставила около двери и закрылась на кухне.

Я вздохнул, оглядел напоследок комнату, в которой прожил как-никак четыре года, и вышел вон. Сказать, что моя душа была смятена, значило бы покривить ею.

Все шло к тому последнее время, но, насколько я мог судить, выезжая из нашего вечно разбитого, испещренного оспинами двора, взрыв не намечался на сегодня. Вероятно, критическая масса была достигнута внезапно - в 7 часов 10 минут утра.

Наша, с позволения сказать, семья, а моя жена особенно, любит (или теперь уже надо говорить "любила"?) поспать подольше. Поэтому телефонный звонок в такую рань явился достойным началом того, что за ним последовало. Звонил Кригер.

- Как хорошо, что я тебя застал! - Его дребезжащий тенорок ни с каким другим спутать было невозможно. - Ты уже убегаешь?

Я ограничился тем, что сказал "нет", хотя мне хотелось сказать гораздо больше.

- Я послал тебе письмом - закричал Кригер мне в самое ухо. Его покойница-жена к старости стала плохо слышать, и он приучился все время орать, особенно по телефону. Мне показалось спросонья, что сама трубка дребезжит у меня в руке. Я отодвинул ее подальше. - Ты получил мое письмо?

Вчера в отделе писем мне действительно передали его, но я собирался звонить Кригеру только сегодня.

- Да, Эрнст Теодорович, - сказал я, стараясь приглушить голос.

- Что? - закричал он. Тоже, что ли, стал глохнуть, подумал я с досадой и, отчаявшись, сказал громче:

- Да! Я вам позвоню попозже, ладно?

И, не дожидаясь ответа, положил трубку.

Нина лежала рядом с открытыми глазами. Лицо у нее было мученическое.

- Почему? - сказала она. - Почему твои приятели позволяют себе звонить, когда им вздумается?

- Это не приятели, - обреченно ответил я. - Это Кригер. Мой старый школьный учитель.

Я сделал ударение на слове "старый".

Нина села на постели. У нее был сосредоточенный вид человека, нашедшего наконец последний аргумент в трудном споре. Я уже знал, что она сейчас скажет.

- Тем более! - сказала она.

2

В коридоре редакции первым, с кем я столкнулся нос к носу, был наш ответственный секретарь и мой непосредственный начальник Глеб Завражный. Я люблю Глеба, а Глеб любит меня, но при этом между нами нет ничего похожего на дружбу. Глеб любит во мне хорошего работника, я в нем - хорошего начальника, он знает, что я постараюсь ни в коем случае не подвести его, я знаю, что он, будет надо, прикроет меня грудью. Нас обоих очень устраивает, что так сложилось. Мы помним, что в таком месте, как газета, где все время что-нибудь случается, дружба с начальством есть постоянное ее испытание. А нам всяких испытаний хватает и без этого.

Вообще же, Глеб - мужик добрый, очень работящий, вот разве только излишне суетливый.

- Наконец-то! - закричал он так, будто тут, в коридоре, ждал меня с раннего утра. - Зайди. Ты мне нужен.

И помчался в свой кабинет.

Здесь мы расселись: я - в мягкое низкое кресло у журнального столика, он - на вертящийся стул за своим рабочим столом, заваленным бумагами, и Глеб сразу стал вертеться туда и сюда, перебирая эти бумаги.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

- Сейчас... - бормотал он. - Сейчас... Зачем-то ты был мне нужен.

Я терпеливо ждал. У ответсека в нашей суматошной конторе - адская работа. Он планирует номера, дает задания отделам, читает, на ходу правя, все материалы, засылает их в наборный цех, размечает гонорар, делает еще тысячу разных мелких, но необходимых дел и по каждому из них встречается, беседует, ругается с массой людей, так или иначе причастных к этому ежедневному фокусу - выпуску газеты. Так что, если он хотя бы помнит, что я ему нужен, уже удача.

Наконец Глеб протянул мне конверт:

- На, читай. Очередная "телега" на тебя.

У меня упало сердце.

Сколько лет работаю в газете, а все не могу привыкнуть к "телегам". Да наверное, никогда и не смогу. При этом слове сердце у меня каждый раз вот так же ухает, а в животе появляется неприятное чувство: то ли холода, то ли голода. Иногда жалобщики приходят лично. Бывает, приводят с собой родственников, друзей, представителей общественности, целые, как выражается Завражный, "телегации". Причем пишут и приходят почти всегда, а не только, если корреспондент действительно что-то перепутал. Но в то мгновение, когда вытаскиваешь письмо из конверта, от этого не легче.

С первых строк я понял, что пишут по поводу моего последнего судебного очерка. Я провозился с ним больше месяца. А история такая. Восьмого марта в общежитии электротехнического техникума два третьекурсника желали выпить за женский день непременно в женском обществе. Но ни в одной из комнат, где жили девушки, взаимопонимания не встретили: оба в этот день уже немало выпили в мужской компании. Наконец они попросту принялись ломать дверь - в разных объяснительных и докладных это будет называться потом шалостью. На шум вышел в коридор первокурсник, здоровенный парень из сельской местности. Он просто взял "шалунов", вывернул им руки, отвел к выходу на лестницу и легонько пнул под зад. Вокруг вопроса о правомерности его действий развернутся впоследствии такие дебаты, что не столь уж значительным представится то, что было через полчаса. "Шалуны" вернулись, прихватив с собой троих тоже очень шаловливо настроенных приятелей. Один из них вызвал первокурсника на лестницу, там на него набросились и здорово измолотили: разбили в кровь губы, вышибли зуб, подбили глаз, насажали синяков и кровоподтеков на ребрах.

История грязненькая. Но сама но себе она бы меня еще не заинтересовала, таких историй в любом суде навалом. Интересно мне стало, когда я узнал, что было на следующий день. А на следующий день в общежитии было собрание.

Бог ты мой, сколько уже до меня писано было и говорено про этот самый "сор", который то ли надо, то ли не надо выносить! И сколько будет после. А я все завожусь и завожусь в каждом конкретном случае. В общем, на собрании двум главным "шалунам" дали по строгому выговору с предупреждением, а троим привлеченным просто по выговору. Формулировка была такая: за то что не разобрались в обстановке. Оно конечно, разобраться им было мудрено - все пятеро были в стельку. Я так прикинул, что с точки зрения Уголовного кодекса это соответствовало примерно вот чему: "шалунам" - года по четыре, а тем, "неразобравшимся", - по три. Но самое удивительное, что они и первокурснику умудрились на том собрании "строго указать": что вывел хулиганов - молодей, а вот пинка под зад давать не следовало, с пипка, может, все и началось. Обиделись мальчики...

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

Но и на этом дело не кончилось. Стали тут на нашего первокурсника давить все, кому не лень, даром, что у него еще ссадины не подсохли. От администрации кто-то из кураторов, какие-то из комсомольского бюро, просто доброхоты. Тут все в ход шло: "лицо техникума", "переходящее знамя", "тебя сюда приняли; так неужели ты...", "учти, тебе здесь еще учиться", ну и так далее. Короче, никуда не ходи и писем никаких не посылай.