"Волкодав". Компиляция. Книги 1-6 (СИ) - Семёнова Мария Васильевна

Долгое ожидание кончилось неожиданно. Распорядитель явился к себе в середине дня, что случалось исключительно редко, и хмуро сказал Каттаю:

– Пошли.

«Куда?.. Должно быть, ТУДА… Сейчас меня отдадут духу горы… – Он поднялся медленно-медленно, не веря, что ЭТО творится действительно с ним. – Мама…»

– Ты что?.. – нахмурил брови Шаркут. – Заболел?

– Нет, мой господин… – выдавил Каттай. Перед глазами замелькали крохотные огоньки, окаймлённые тьмой. Пылающие собственным огнём самоцветы в чёрной породе… Мамины вышитые сапожки, слишком лёгкие для подземелий, сохранялись у него под постелью. Он подумал, что для смертного часа следовало бы переобуться именно в них. Нагнулся – и плашмя рухнул обратно на тюфячок. Свет и тьма перестали существовать.

Каттай никогда прежде не терял сознания. Он почти сразу очнулся, но не понял, что произошло, и в первый миг решил, что не ко времени заснул и мать его будит. Потом до рассудка достучался голос Шаркута, раздражённо ворчавшего:

– Уж я потолкую с этим Ксоо Таркимом, когда он сюда приедет на будущий год! Раздобыл мне лучшего из всех лозоходцев, что я на своём веку видел, – но такого неженку, нелёгкая его забери!..

Разум Каттая ещё не совсем водворился назад в тело, но мальчик мгновенно понял то, что следовало понять. Никто не собирался приносить его в жертву. Он оказался прав, а старый Каломин, усмотревший за желваком новые залежи изумрудов, – ошибся…

Распорядитель взял Каттая за руку и отвёл его в кузницу. Там молчаливый работник разрубил и вынул из уха мальчика бирку, где всё ещё значилось имя Ксоо Таркима, и заменил её на серебряное колечко с личным знаком Шаркута. «Ходачиха»!.. Каттай не успел рассмотреть колечко как следует. Только отметил, что серьга, означавшая право свободно ходить по всему руднику, была на удивление изящной работы. Совсем как та, что носил мастер Каломин.

Дома Каттая часто посылали за ворота с разными мелкими поручениями. За лекарем, когда болел господин. К булочнику за сладкой сдобой для госпожи… Он видел на улицах жестокие драки мальчишек. Стольный Гарната-кат был некогда воинским поселением и даже спустя много веков делился на Сотни: Зелёную, Синюю, Красную… Между Сотнями существовала определённая ревность. Взрослые горожане выплёскивали её на торгу, где решались дела. Юнцы почём зря колотили сверстников, осмелившихся пересечь раз и навсегда установленные границы. Каттая не трогали – рабская серьга в ухе служила ему надёжной защитой, – но он видел, как размазывал слёзы и кровяную юшку подросток, отважившийся без выкупа заглянуть к ним в Зелёную Сотню. Видел хищную радость на лицах соседских мальчишек и камни, что летели вслед удиравшему чужаку… «Сегодня для них другая Сотня – вражеский город, – сказала по этому поводу мама Каттая. – А потом встретятся, к примеру, где-нибудь в Нарлаке: „Ты откуда?“ – „Из Гарната-ката!“ – „И я!!!“ – и обнимутся, точно братья после разлуки…»

Каттай часто вспоминал теперь эти слова. За время путешествия в караване Ксоо Таркима он не то чтобы особенно сдружился со Щенком и Волчонком. Они были слишком другими. Они не говорили на его языке и совершали выходки, которых у доброго невольника и в мыслях быть не должно. Так что робкий Каттай их скорее побаивался. Но при всём том, когда он о них вспоминал, двое чужеплеменников казались ему необъяснимо родными. Мама была права: встретив их теперь, Каттай обоих «земляков по каравану» обнял бы воистину как братьев…

В кузнице обнаружилось окошечко, прорубленное в скале. Пока Шаркут о чём-то разговаривал с мастеровыми, Каттай подошёл и, поднявшись на цыпочки, выглянул наружу – благо деревянная задвижка была отодвинута ради погожего дня. Солнце било прямо в окно, и Каттай только тут как следует понял, до какой степени соскучился по его свету. Он зажмурился и некоторое время просто стоял, блаженно ощущая тёплые лучи на лице и впитывая их, впитывая…

– Эй! – тут же окликнул его один из работников, склонившийся над маленьким верстачком. – А ну-ка отойди! Не заслоняй!

Каттай отпрянул от окошка. На самом деле работать парню он не мешал – свет падал мимо верстачка. Работник взъелся на Каттая, срывая какое-нибудь зло. Или вовсе просто ради того, чтобы показать – и он может на кого-то прикрикнуть. Каттай ещё не успел этого сообразить, а Шаркут уже взял работника за ухо и грозно навис:

– Я смотрю, Ретмар, ты у нас по водяному вороту сильно соскучился? Это ведь мы тебе мигом устроим…

Парень съёжился и посерел. До него запоздало дошло, что на мальчонку, приведённого Шаркутом, да с серебряной серьгой (о которой ему самому не приходилось даже мечтать) вряд ли стоило рявкать. А Каттай живо представил себе водяной ворот: нечто подобное тому огромному колесу, что подавало воду из Гарнаты наверх, в дома и сады богатых горожан, – только расположенное в подземелье. Холодном, мокром и затхлом. Не иначе, работа на таком колесе была самым страшным, что с человеком могло случиться в Самоцветных горах… Каттай вспомнил, что вроде бы даже слышал издали тяжёлый скрип и ругань надсмотрщиков, когда Шаркут водил его в самые нижние уровни… Наверное, колесо вращали десятки чем-то провинившихся рабов, и их всё время пороли…

Тут подошёл распорядитель мастерской – в противоположность Шаркуту, высокий, тощий и бледный, ничуть не похожий на кузнеца. Он и говорил совсем не так, как Шаркут. Медленно, тихо, без ругани. Насколько заметил Каттай, его ранг распорядителя был пониже, чем у Шаркута, но ненамного. Он сказал:

– Со всем почтением, друг мой, – я, кажется, до сих пор не трогал каторжников, занятых у тебя на добыче камней…

Шаркут в ответ усмехнулся:

– Посмотрел бы я, как бы тебе понравилось, если бы мои рудокопы стали задирать лучшего из твоих кузнецов.

Ухо работника, неосторожного на язык, он между тем всё-таки выпустил.

– О-о, – поднял бровь тощий распорядитель, – так это и есть новый рудознатец, о котором все говорят? Правду молвить, я-то думал – люди врут о его возрасте. Я был уверен, тебе привезли умудрённого старца…

«Я не рудознатец, я лозоходец! Хотя и это тоже неправильно… Я просто ЧУВСТВУЮ… Я просто иногда ВИЖУ сокрытое…» О Каттае снова говорили так, словно его тут вовсе не было. Двое свободных, двое хозяев оценивали раба.

– Ты поосторожней с этим сопливым, – шутя предостерёг Шаркут. – Не удивлюсь, если он лет через пять вольную заработает и ещё над нами господином заделается… Скоро испытаю его в топазовых залежах, на новой голубой жиле: чует сердце, помучит нас проклятая, за нос поводит…

Невольник по имени Ретмар низко склонился над верстачком, уткнувшись в работу. Сегодня он не поднимет головы и больше не произнесёт ни единого слова. Каттай последний раз оглянулся на него и вновь высунулся в окошко.

Далеко внизу он увидел дорогу, по которой тачками вывозили в отвалы пустую породу. Здесь работали те, кто, по мнению надсмотрщиков, не мог вынести духоты и мрака забоев: подростки и невольники послабее. И вот Каттаю померещилось нечто знакомое в двух тощих долговязых фигурках, вместе толкавших одну большую тележку.

Когда они с Шаркутом вышли из мастерской, мальчик отважился спросить:

– Не случилось ли моему добродетельному господину поставить туда веннов, привезённых достойным Ксоо Таркимом?..

Распорядитель посмотрел на него сверху вниз. Он был очень доволен Каттаем. Все сомнения остались позади – невзрачный с виду паренёк полностью оправдывал неумеренные хвалы, что расточал ему Тарким. Он действительно видел так, как на памяти Шаркута не удавалось ещё никому, и обещал с лихвой возместить потраченные на него деньги. Подобных рабов надо баловать и беречь…

– Ступай проведай своих приятелей, если охота, – напутствовал Шаркут. И строго предостерёг: – Смотри только, на заблудись где-нибудь в выработках, куда может завести тебя любопытство! И не суйся близко к тем рабам, которые прикованы. Это опасные люди!