Тавриз туманный - Мамед Ордубади

- В четырнадцатом столетии в южном Иране, в городе Ширазе, жил известный поэт Хаджи-Хафиз. Слова песни написаны им. Вот их перевод:

Я не откажусь от вина, когда распускаются весенние цветы.

Могу ли я согласиться с глупостью, когда я сознаю себя обладателем ума.

Где же находится мутриб? Пусть придет, посмотрит на меня.

Пусть увидит, как трачу я плоды благочестия и науки во славу тара и нея.

Разговоры в медресе расстроили меня,

Теперь хочу посвятить себя вину и беседам возлюбленной.

Сообщите недругу, что глина, из которой был сотворен я,

была замешана на вине.

Поэтому я никогда не должен отказываться от вина.

Эту жизнь, которую временно поручила мне, Хафизу,

возлюбленная,

Я верну ей обратно при первой же встрече с ней".

Музыканты пели и играли...

С Ниной мы вышли на веранду. Осмотрели оранжерею. Прогуляли больше часа. Вернувшись в комнату, мы не застали ни хозяйки, ни молодых людей. Абдулла-хан был один.

- Ваши гости уже ушли? - спросила Нина Абдулла-хана.

- Нет, сейчас они придут с Сахба-ханум.

Через несколько минут в комнату вошла Сахба-ханум, а за нею четверо молодых, красивых женщин; они были одеты в голубые шелковые платья, сшитые по последней парижской моде, и старались подражать парижанкам и в манерах, но это им не удавалось; их игривые взгляды и красноречиво говорящие брови составляли исключительную особенность тавризских женщин.

В этих незнакомках нетрудно было узнать музыкантов, бывших за час до того в мужских костюмах. Они подошли к нам и, пожимая нам руки, стали представляться, называя свои имена:

- Назенде-ханум...

- Шикуфа-ханум....

- Рэна-ханум...

- Лейла-ханум...

Эта метаморфоза поразила нас.

Кто же они? Для чего они были переодеты мужчинами? Пригласили ли их исключительно петь и играть? Но и в разговоре, и в обращении они держали себя свободно, как члены этой семьи.

Мы с Ниной были сильно заинтригованы.

Молодые женщины, час тому назад так естественно державшиеся в мужских костюмах и принятые нами за мужчин, теперь разгуливали по комнате в легких шелковых нарядах, распространяя вокруг себя тонкий аромат духов и пудры. В ушах и на пальцах у них сверкали крупные бриллианты.

Наблюдая этих женщин, усвоивших условия хорошего тона, я мысленно сравнивал их с Ниной, которая не сводила с них глаз, и чувствовал, что она ревнует.

Особенное внимание привлекала Лейла-ханум. Она была выше ростом и красивее своих подруг.

Женщины прохаживались по комнате. Нина же на минутку остановилась перед большим трюмо и окинула взглядом свою изящную фигуру и белокурую головку. На лице ее появилась довольная улыбка - она еще раз почувствовала свою красоту, которая не уступала красоте Лейлы-ханум.

Отойдя от зеркала, Нина еще раз оглянулась на себя в зеркало и весело, присоединилась к женщинам.

Нас пригласили в столовую.

Стол был сервирован по-европейски, но кушанья были восточные.

После обеда опять начались пение и музыка, продолжавшиеся до самого вечера.

Прощаясь, Сахба-ханум поцеловалась с Ниной, взяла слово, что она придет еще, и в виде подарка надела ей на палец ценное кольцо.

Увидав это, молодые женщины сняли с себя по дорогой вещичке и положили в ридикюль Нины. Та запротестовала, но Абдулла-хан сказал:

- Нина-ханум, не обижайте их; они не чужие, это жены моих двоюродных братьев и моего брата.

Мы вышли на улицу. Абдулла-хан пошел проводить нас.

- Почему эти дамы были переодеты в мужское платье? - спросила Нина Абдулла-хана.

- Таких переодеваний в Тавризе бывает немало, и это имеет свое объяснение. Говорить пришлось бы очень много, но я не хочу утомлять вас.

По дороге и дома я разъяснил Нине интересующий ее вопрос:

- Тавризские женщины не так отсталы, как могут казаться с первого взгляда. Они любят открытую жизнь и всеми силами стараются попасть в общество. Но семейная жизнь иранских женщин, это - сплошная трагедия, а их роль в общественной жизни совершенно ничтожна. Если в аристократических семьях их балуют, наряжают в роскошные платья и усыпают драгоценностями, то это вовсе не доказывает, что их уважают и признают за ними какие бы то ни было права. Все это делается ради удовольствия и забавы самого мужчины, развращенность которого усиливает трагедию жизни женщины. Многие мужчины, пресыщенные женской любовью и потерявшие всякое влечение даже к самым красивым женщинам, предаются извращенной страсти к мужчине. Вот почему женщина, желая удержать мужчину, одевается в мужское платье и, подражая мужчине, таким путем старается возбуждать их страсть. Как во всех странах, так и на Востоке, разврат начинается с высшего общества, а потом заражает и низшее. Начиная с Мамед-Али-шаха, вплоть до сановитых чиновников, - все ведут развратную жизнь. Вельможи и мучтеиды, имея по десяти жен, содержат при себе также и специальных мужчин. Все это толкает и женщину на путь разврата; мстя мужу, она часто отдается своему же слуге, или подобно матери Абдулла-хана топится, или вешается, отравляется, сжигает себя, чтобы покончить с позорной жизнью. Бывают случаи самоубийства на почве ревности и среди юношей, которых содержат богатые ханы и помещики. Недаром пословица говорит, что рыба портится с головы. Абдин-хан и многие другие в свое время были у Мамед-Али-шаха на положении фаворитов, а теперь вместе с царским полковником Ляховым стараются потопить в крови иранскую революцию. Ты видела, Нина, женщин, переодетых мужчинами, но здесь часто и мужчины переодеваются женщинами и танцуют в обществе. Пока трудящиеся Востока не восстанут против своих угнетателей и духовенства и не направят свою страну на новые пути развития, эти обычаи будут сохраняться во всей своей силе.

- Правильно! - задумчиво сказала Нина.

ВЛЮБЛЕННЫЙ ПЕРЕВОДЧИК

Багир-хан старался вернуть потерянный авторитет и при помощи Бала-Таги и Джалил-хана ему это удалось: собрав все свои силы, он повел решительное наступление на Рахим-хана, который, не выдержав натиска, бросил все в Сахиб-диван-баге и бежал. В руки революционеров попали даже котлы с горячим пловом, но самой дорогой добычей были ружья и патроны, выданные русским консулом. Они лежали еще в нераспакованных ящиках.

После этого удара на несколько дней установилось затишье, но это не утешало нас; никто не сомневался, что будут предприняты новые атаки со стороны правительственных войск.

За эти дни из консульства не удалось получить никаких новых сведений. Как ни старалась Нина, она не смогла выведать, что собирается предпринять Рахим-хан, и что думают в русском консульстве. Она могла узнать только, что консул хлопочет о возвращении оружия, попавшего в руки революционеров.

Как раз в эти дни переводчик консула Мирза-Фатулла-хан прислал Нине письмо.

Я пришел к Нине к трем часам, к тому времени, когда она возвращалась с работы.

Перед обедом, который готовила нам Тахмина-ханум, мы пили чай, и Нина открыв ридикюль, достала оттуда письмо.

- Опять этот негодяй Мирза-Фатулла-хан подсунул мне это письмо. Прочти его, развлечемся до обеда.

Я стал читать:

"Прекрасной Нине-ханум, что прекраснее ангела.

Прекрасная Нина!

Каждой красивой женщине принято говорить "прекрасная", но это слово, относясь и к вашей красоте, слишком слабо в применении к вам.

Если бы я знал, что слова этого письма удостоятся чести целовать ваши уста, я счел бы себя счастливым человеком.

Но, увы, моих писем вы не читаете, иначе, я не сомневаюсь, вы ответили бы на них. Вы должны оценить то, что сам Мирза-Фатулла-хан Бабаев, перед которым преклоняется весь Тавриз, распростерся перед вами во прахе. Меня удивляет, что вы, зная, каким уважением я пользуюсь у консула, и понимая, как искренне служу императорскому правительству, не цените моих признаний.

Ни во что вы ставите человека, считающегося божеством Тавриза, и не отвечаете на его мольбы!

Я могу сделать вас самой счастливой женщиной в мире.

Я знаю, что вы свободны. Если бы вы любили кого-нибудь, то за это время вышли бы замуж. Разводясь с Аршаком, вы клялись супруге консула:

- Я даю слово больше никогда не выходить замуж!

Если только это правда, то я еще могу утешиться, и этого с меня будет достаточно, ибо я не хочу вас видеть в чужих объятиях.

Я хотел воспользоваться вашей свободой и, соединив воедино два счастья, прожить с вами свою жизнь.

Об этом я говорил вам уже давно и свою любовь доказывал на деле. Вы знали, что я готов на любую жертву и, зная все это, ни одним словом не осчастливили меня; наоборот, наши дружеские разговоры и сердечные отношения приняли официальный характер.

И то, что вы бросили занятия с моими детьми, дало еще более нехороший результат. Ваш отказ возбудил подозрение в моей семье. Моя супруга думает, что я оскорбил вас чем-нибудь, и потому вы отказались от занятий с детьми... Во всяком случае, такое ваше отношение ко мне и моей семье невежливо.