Волчья звезда - Мария Галина

— Они за это время уйдут далеко, — возразил он, — и что мы тогда?

— Они, в отличие от нас, передвигаются только днем. На ночь они остановятся. А мы выйдем, когда стемнеет. Только…

— Да?

— Это бесполезно, Улисс. Если придет помощь, другое дело, но вдвоем нам ее не вытащить. Лагерь наверняка охраняется. Потом, у них собаки, они поднимут шум.

Он упрямо ответил:

— Я же сказал, я пойду один.

Потом посмотрел на меня и смягчился.

— Ладно, посмотрим. Где, ты говоришь, можно укрыться? Я сказала:

— На берегу есть развалины.

— А, — сообразил он, — старый город. Мы были там — проводили раскопки. Но почему ты думаешь, что мы там будем в безопасности?

— Туда никто не ходит — только Хранители. Да и то, по возвращении они должны неделю оставаться в одиночестве, даже пищу из рук им запрещено передавать — ее просто оставляют и уходят. Такой порядок.

— Это что, запретное место?

— Для Хранителей — нет. Для остальных — да.

— А как же мы?

— Раньше, когда вы туда ходили, вы же никого не спрашивали? А потом — я думаю, в округе больше не осталось ни одного Хранителя.

Я не стала говорить ему, что в этом отчасти и его вина — вернее, его соплеменников. Он и так убивался — хотя и опять не из-за того, из-за чего следовало бы; начал что-то толковать о своде знаний и о культурном потенциале… К этому времени мы уже спустились с холма — тут, как всегда в низинах, трава была выше, да еще рос довольно густой кустарник. Кочевые здесь не проходили; слишком крутые склоны — лошадь запросто может сломать ногу, а они своих лошадей жалеют, что верно, то верно.

Улисс все еще продолжал сокрушаться об утраченном уровне образования, когда я велела ему заткнуться; развалины Звездного Поселения плыли над нами в дрожащем мареве, и мне показалось, что там мелькают какие-то тени.

Я шепотом сказала:

— Мы вовремя ушли.

На его измученном лице вспыхнула надежда, и он сказал:

— Вдруг это наши?

— С чего это ваши будут ходить на четвереньках? Не знаю, кто это. Знаю только, что они всегда приходят на развалины — на запах крови, как стервятники. У нас их называют Люди Ночи… Но увидеть их трудно — они ни за что не подпустят к себе человека.

— Они не могут напасть на нас?

— Живых они не трогают. Боятся.

Тем не менее, мы старались придерживаться зарослей, хотя надумаю, что это спасло бы нас от теней, шнырявших на верхушке холма, если бы те, кем бы они ни были, захотели на нас напасть. Нюх у них еще лучше, чем у кочевых. Порою я гадала — как выглядит окружающий мир для таких, как они? Или, скажем, для собаки — столько разных запахов и каждый что-то значит. А остальное — лишь смутные тени.

Море все приближалось — я слышала его шум, вялый и неуверенный, точно оно ворочалось во сне. Заблудиться тут было невозможно — мы шли вдоль береговой линии, но двигаться было нелегко; берег исчерчен оползнями, рухнувшими пластами красной глины, которая годится только на то, чтобы путники ломали на ней ноги; корни рухнувших деревьев торчали из земли, но потом мы вышли на остаток старой дороги — она тоже была вся в трещинах, но ровная, и идти по ней было удобно.

Стали попадаться развалины — время так стерло их, что они почти не отличались от глиняных обвалов, лишь иногда сквозь нагромождения камней проглядывали, оплетенные вьюнком, слишком уж правильные очертания. Я сказала:

— Надо же! И впрямь поселение.

Улисс удивился.

— Разве ты тут никогда не была? Это же лежит в пределах одного дня пути!

— Я же сказала — нет. И никто тут не был, кроме Хранителя.

Теперь небо, наверное, нашлет на нас страшную кару. С другой стороны — на меня и так уже обрушилось столько всего… Одной бедой больше, одной меньше…

Развалины частично поглотило море — волны лизали траченые плесенью камни и далеко, под воду, уходили гигантские ступени; все было слишком большим, неправильным, словно и не для людей вовсе.

Я обернулась к Улиссу.

— Кто тут жил? Они были великанами, эти люди Золотого века?

— Нет, — ответил он, — совсем нет. Просто было принято так строить. Ведь людей тогда было гораздо больше. В таких городах жило очень много народу.

— Куда же они все делись?

Он мрачно сказал:

— Вот и я спрашиваю… Достигуть такого технического уровня, таких духовных вершин… избавиться от войн, от болезней, заселить чужие миры — и кануть в небытие!

Я терпеливо сказала:

— Это просто сказки, Улисс. Люди есть люди — когда хорошие, когда дурные, да вы и сами знаете. А если то, что вы говорите, все-таки правда, то это и не люди были — кто-то другой.

— Именно они, — отрезал он, — и были настоящими людьми.

В том, как он это произнес, было что-то обидное, словно все, что окружало его сейчас, он отбрасывал, точно ненужный хлам. Может, что бы он там ни толковал насчет бесполезности мести, в глубине души он не мог простить, что его так обвели вокруг пальца — но наши-то при чем?

Солнце уже поднялось высоко и израдно припекало, но здесь, в развалинах, было прохладно и сумрачно; камни напитались вековой сыростью, точно корни деревьев. В выбоинах шевелились многоножки, на изломах белел помет чаек, которые отдыхали на каменных осыпях в штормовую погоду. Неподалеку, наполовину засыпанный песком, точно останки морского зверя, чернел остов какого-то большого Предмета, чем-то напоминающего летающую лодку Звездных, но с выпотрошенными внутренностями. Я спросила:

— Они тоже умели летать по воздуху и все такое?

Он устало ответил:

— Я же тебе рассказывал.

— Мало ли что рассказывают!

— Умели. Но дело даже не в этом — сама видишь, эти ваши кочевники освоились с оборудованием просто с невероятной скоростью; из них бы вышли толковые инженеры. Они были способны создавать вечные ценности. То, что никогда не умирает.

— Вот этого уж точно не бывает.

Он покосился на меня.

— Совершенно необъяснимое упрямство! Ведь ты должна гордиться — ты же сама и есть потомок тех, кто полетел к звездам. Кто создал великие произведения искусства, написал великие книги. Тех, кто мечтал о Золотом веке.

Он говорил как по-писанному, меня это уже начало раздражать.

— Так это же и был Золотой век!

Он уныло сказал:

— Выходит, что так.

— Ну и что с того? Кем бы они ни были, посмотрите вокруг! Куда все делось?

Он разглаживал рукой песок около себя; постепенно проступала каменная кладка; камни, гладкие, точно отполированные прикосновениями бесчисленного множества ладоней, были плотно пригнаны друг к другу — даже лезвие ножа не просунешь.