Тайна двух лун (СИ) - Грациани Ксения

Колдунья подхватила её пальцами и протянула Найре.

– Набери этих колосков и свари из них отвар. Сейчас же – и твой сын поправится.

Женщины принесли матери целебной травы, задымился на углях котелок. Аламеда дождалась, когда ребёнка напоят, затоптала тлеющие листья и последней вышла из хижины в ночь. Внезапно её повело, деревья резко дёрнулись в сторону вместе с выглядывающими из-за них осколками двух лун, но, падая, она почувствовала, как чьи-то сильные руки подхватили её.

17. Буря

– Значит, и правда колдунья, – прозвучало над ухом, и Аламеда ощутила на своём лице чьё-то шероховатое прикосновение. Она перехватила чужую ладонь, почувствовав напрягшиеся под пальцами жилы сильной руки, и распахнула веки.

Светло-карие, с зелёными крапинками глаза смотрели на неё с тревогой и любопытством. Арэнк… Аламеда невольно отвела взгляд. Она обнаружила себя в полусидячем положении, прислонённой спиной к хижине Найры. Голоса внутри уже стихли, но слабый свет ещё горел, и тянуло сладковато-травянистым запахом целебной мотыльковой кисточки. А прислушавшись, можно было уловить тихий напев колыбельной песни и сонное воркотание младенца. Очнулся, мелькнуло у неё в голове, это хорошо…

Арэнк сидел рядом, склонившись над Аламедой так близко, что его длинные жёсткие волосы касались её обнажённых ног, выглядывающих из боковых разрезов платья.

– Настоящей колдуньей мне уже не стать, – тихо ответила Аламеда, опасливо глядя на мужчину. – Меня учила шаманка нашего племени, но не успела передать всех знаний. Почерпнуть их мне больше не у кого, – она подтянулась на руках чуть повыше и слегка отстранилась. От столь близкого присутствия Арэнка у неё занялся дух.

– Она погибла в Большой Воде? – спросил он, но, впрочем, отсел, устроившись прямо на земле, напротив Аламеды. – Прости, наверное, глупый вопрос, что ещё могло с ней стать… Большая Вода у всех нас забрала родных и соплеменников…

Аламеда молча кивнула. Пусть думает так. Погибла, конечно, не старая Ваби, а она сама, но об этом разве расскажешь? Вряд ли кому-то захочется говорить с мёртвой.

– Это хорошо, что ты колдунья, – сказал Арэнк, и на его лице не мелькнуло ни тени насмешки. – Лакос оттого и погибает, что здесь больше не осталось говорящих с духами. Ты сможешь убедить силы природы помочь нам.

Аламеда с сожалением покачала головой.

– Здесь и духов не осталось. Кроме Мокруна, мне не с кем говорить. Он стережёт это место, словно паук, раскинувший сеть в заброшенной всеми хижине, и собирает попавшие в неё людские страхи. Сам знаешь, как все трепещут от одного его вида – а он и рад. Мокрун не добр и не зол. Он позволил тебе рубить деревья, потому что знал – на звуки топора придут ещё люди. Теперь его сны наполнены вожделенными человеческими кошмарами. Удивляюсь, что он согласился помочь сегодня. Это не моя заслуга – я просто попросила. Других духов здесь нет, они давно покинули Лакос, – с этими словами Аламеда поднялась на ноги. Голова закружилась, и её снова повело. Арэнк тут же вскочил ей на помощь.

– Но ведь ты говоришь с кем-то время от времени, все слышат, – сказал он, поддерживая её за локоть и цепляясь взглядом за её взгляд.

Отведя глаза, Аламеда высвободила руку и вдруг заметила из дальней тёмной хижины чей-то колючий, устремлённый на неё взор. Там жила Муна…

– Прости, мне нужно к воде, чтобы восстановить силы после колдовства.

– Я доведу тебя, ты еле держишься на ногах.

– Нет, не стоит. Теперь мне лучше. Не ходи за мной, – в спешке проговорила Аламеда и, обдав Арэнка ветром волос, побежала к лесному озеру.

Голубая чаша – так называли его люди из-за небесного цвета прозрачной воды. Ночью оно, как и всё остальное, погружалось в мрак, только два белых осколка лежали на неподвижной чёрной глади, и сотни ярких брызг поменьше подрагивали вокруг.

Аламеда скинула с себя платье и вошла по пояс в озеро. Как хорошо, что ночью в нём не видно собственного отражения. Прохладная вода приятно льнула к коже, лёгкая дымка обволакивала тело белёсым саваном. В звонкой тишине ночные звуки приобретали удивительную отчётливость. Аламеда распростерла руки по невозмутимой глади и неподвижно стояла с закрытыми глазами, давая силе воды и лунного света напитать свои ослабевшие после колдовства тело и душу. Затем она несколько раз окунулась с головой и вынырнула, откинув назад волосы. Отжимая их Аламеда краем глаза заметила, что кто-то наблюдает за ней с берега и тут же погрузилась по плечи в воду.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-144', c: 4, b: 144})

Из-за дерева колыхнулись на лёгком ветру длинные жёсткие волосы. Арэнк… Её всю обдало жаркой волной необъяснимых чувств, она боялась давать им определение. Когда-то точно так же украдкой смотрел на неё Роутег, и ей это нравилось, а теперь Аламеда стеснялась своей наготы, несмотря на то что от Лиз ей досталось не менее красивое и стройное тело, чем было у неё прежде. Пытаясь справиться с потоком сбивчивых мыслей, она поплыла навстречу лунам, словно юркая рыбка, уходящая от преследования рыбака, а когда вернулась, за деревом никого уже не было. Аламеда поспешно вышла из озера и накинула платье.

Сама не зная почему, она боялась Арэнка и старалась избегать его. Каждый раз, когда он появлялся в поле зрения, она ловила на себе его открытый изучающий взгляд. Аламеда понимала, что нравится ему. С первого дня, как она ступила на эту землю, он выделял её среди других. Присутствие Арэнка зарождало в её душе смятение. Одного его взгляда хватало для того, чтобы она на миг забыла о своей главной цели – о мести за Роутэга. И это пугало её. Она опасалась не только его, но и саму себя: ударов собственно сердца при звуках шероховатого голоса, неясного трепета в груди. Аламеда отдала бы всё на свете, лишь бы на его месте оказался Роутег, но тот был мёртв, а она зачем-то продолжала жить в ненавистном теле… Не для того ли, чтобы отомстить? Только вот Роутэг боготворил настоящую Аламеду – дикую, чёрную, быструю, точно пантера, тогда как Арэнк заинтересовался лишь необычной внешностью, доставшаяся ей от Лиз. Поцелованными солнцем волосами и кожей цвета облаков… Так он сам говорил… Арэнк не знает, какой она была раньше и какой остаётся в душе, и не сможет узнать.

Аламеда сидела на берегу, распутывая пальцами мокрые волосы и слушая ночь. Ей нравилось оставаться наедине с самой собой – с той прежней Аламедой, которая жила в её сердце. Внезапно она ощутила чью-то неосязаемую близость, и в тот же миг что-то холодное и противное коснулось её ступни – она одёрнула ногу. Склизкая масса растекалась по прибрежным камням, вздуваясь посередине, как огромный пузырь. Из него на Аламеду взглянули чёрные неживые глаза.

– Мокрун, – прошептала она, и благоговейный страх пробежал по всему телу, сперев горло и заставив онеметь кончики пальцев, но тут же пропал, словно оттуда ушёл в землю. Она знала, что не нужно бояться, и заговорила с ним, пытаясь без содрогания выдержать направленный на неё нечеловеческий взгляд: – Я не ожидала увидеть тебя в озере, Мокрун – дух топей. Думала, болота – твои владения.

Внезапно под бусинами глаз образовалась воронкообразная щель. Тёмная и манящая своей чернотой, как сама неизвестность.

– Вода… – донеслись оттуда глухие звуки, – вода – мои владения, говорящая с духами… Вся вода…

– Ну конечно же, – догадалась Аламеда, – ты можешь жить везде, где есть вода… Спасибо тебе, мокрун, что услышал мою просьбу и спас ребёнка от смерти.

– Не благодари, – проклокотало бесформенное создание откуда-то из глубины чёрной бесконечности. – Твоя просьба нарушила Равновесие… Мне придётся восстановить его… Расплата близка… – говорящая воронка затянулась. Скользкая масса сползла в воду, растеклась по ней жирным пятном и исчезла.

(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-145', c: 4, b: 145})

– Расплата? – ужаснулась колдунья.

* * *

Следующей ночью людей разбудила чудовищная буря, какой они никогда не видали прежде. На лес обрушился ливень невиданной силы. Ветвистые молнии, словно ночные кошмары, заглядывали в окна хижин. Чудовищное громовое эхо сотрясало весь холм. Трещали и валились старые деревья, а молодые – гнулись к земле, грозясь вот-вот переломиться пополам. Окружающий поселение лес с трудом сдерживал натиск бури. Ветер гонял по воздуху одежду, что сушилась на тростниковых верёвках, да остатки растопки с кострища, рвал в клочья подготовленные к шитью полосы древесной коры. Весь мир превратился в сплошной водный саван, стягивающийся вокруг несчастных людей. Они жались внутри своих хижин, боясь, что очередной порыв ветра целиком сорвёт тростниковые крыши, с которых и так уже сочились на пол тяжёлые капли. И хорошо ещё, что, строя жилища, догадались мешать глину с рогозом – так быстро выходили крепкие и устойчивые стены, которые теперь хоть как-то сдерживали натиск бури.