Золотая змея. Голодные собаки - Сиро Алегрия

Но потоку все еще тесно, и, вырвавшись из русла, он яростно набрасывается на засеянные поля. Сильверио Крус с женой и маленьким сыном опрометью бросаются к своей хижине и, расстелив на траве кусок брезента, швыряют на него какое-то тряпье, горшки, лопаты, тяпки… Еще немного, и лавина уже там, уже падают плетеные стены и бревенчатые подпорки, а через минуту исчезает в густой жиже и крыша. Поток разливается все шире. Мы видим, как рушатся каменные изгороди, гибнут посевы, и только кое-где неподвижно торчат из воды деревья-гиганты; глядя на них, кажется, будто так всегда и было. Бурая вода стремительно несет судорожно извивающихся змей и красные россыпи ягод — в садах теперь как раз поспевают сливы.

Поток, торопясь к Мараньону, залил всю ближнюю часть долины — в эту сторону есть небольшой наклон, — завалил камнями участок Сильверио.

Сильверио молчит. Не разжимая губ, он смотрит то на жену, то на своего маленького сына, то на нас, как бы спрашивая, почему его так обидела судьба, почему пропал его огород и дом.

Наконец горный поток утихомирился, а спустя некоторое время вода в ущелье спала до своего обычного уровня. К вечеру по широкой полосе мокрой земли бежал только узкий ручеек, прокладывая себе русло. Уже завтра на этом месте будет глубокая канава. Дождь постепенно смыл землю, и вскоре мы увидели на месте участка Сильверио лишь площадку, покрытую серовато-голубыми камнями. Там уже никогда ничего не посеешь, убрать эти камни невозможно.

Сильверио, его жену и ребенка приютил Хасинто Уаман. Идет мелкий дождь. Вдалеке рокочет река, с полей тянет запахом влажной земли, и когда у Сильверио спрашивают, что он будет делать дальше, он отвечает:

— Пойду в плотовщики.

А жена беспокоится: как быть с домом?

— Дом поставим на пригорке за канавой, земля там все равно ничья…

Река сердито ворчит, а Сильверио это ворчание кажется песней надежды и покоя.

— Пойду в плотовщики, ничего другого не придумаешь!

XIV. ОДИНОКИЙ ПЛОТ

«Ты дорогу мне дай, Мараньон-река…» Сильные всплески воды под ударами весел заставляют нас снова и снова вспоминать эту песню: «Ты дорогу мне дай, Мараньон…» Рукава засучены, видны смуглые крепкие руки, вены набухли, ходуном ходят мускулы. Весла, с шумом разрезая воду, гонят плот к тому берегу, потом обратно и опять туда… Плот качается на бурых волнах, обходит безобидно торчащие из воды сучья, под которыми коварно притаились затонувшие деревья, перебирается через пороги, огибает подводные камни и, скрипя, дрожа, упрямо скользит вперед.

«Ты дорогу мне дай, Мараньон…» Гибкие тела склонились к самой воде. В медных лицах — решимость, на лоб упали прямые пряди волос, смоляных на солнце и темно-каштановых в дождь. «Ты дорогу мне дай, Мараньон…»

И фигуры плотовщиков, крепко упершихся коленями в бревна, и сами бревна, уже успевшие намокнуть и отяжелеть, и люди на середине плота, с опаской поглядывающие на быструю, свирепую реку, — все как будто твердят в один голос: «Ты дорогу мне дай, Мараньон…»

И так изо дня в день.

Как-то раз к вечеру мы взяли на плот несколько человек: полицейского из Кахамаркильи, селендинского торговца и двух индейцев. Пока добрались до нашего берега, все промокли до костей — дождь начался, еще когда мы плыли на ту сторону, за ними. Люди эти очень торопились и, сойдя на берег, тут же ушли, а нам еще надо было убрать плот. Поставили мы его на гладко обтесанные бревна, оттащили подальше и для верности привязали к агвиату.

И только собрались уходить, видим — по реке плывет плот. Не то чтобы он шел от берега к берегу, нет, просто плывет по течению, и все, и нет на нем ни души.

Чей это плот, откуда он и что с ним будет дальше, бог его знает. Может, вода поставит его на ребро и будет бить о прибрежные камни или скалы у излучины до тех пор, пока не ослабнут веревки и весь он не рассыплется по бревнышку. А может, кто-нибудь из перевозчиков, пересекая реку, выберет подходящий момент и зацепит его веслом, или какой-нибудь парень из тех, что плавают как рыбы, заметит плот и сумеет его догнать. Но теперь, когда он уже поравнялся с нами, плыть к нему нет смысла.

На плоту хоть шаром покати. Мы все глаза проглядели, но так ничего и не увидели. Ни пончо, ни котомки, ничего, что говорило бы о человеке. Хотя идет он, видно, издалека, сильно отсырел, а серые бревна совсем потемнели.

Что с ним приключилось? Может быть, его смыло с берега внезапным паводком? Или он столкнулся с завалом, и все, кто был на нем, бросились в воду, а удалось ли им добраться до берега, спаслись они или погибли — это уж зависит от их ловкости и от удачи. А может быть, кто-то перегонял плот вниз по реке, но он налетел на скалу или попал в водоворот и остался без хозяина.

Плот тихо покачивается на волнах, уплывает, становится все меньше, все незаметнее среди необъятной шири реки. Вот он почти совсем растворился в сумерках, почти совсем слился с темными водами, и мы с трудом можем разглядеть вдали только небольшое черное пятнышко.

Дома мы рассказываем о том, что видели на реке. И в этот вечер еда нам кажется безвкусной, а жизнь — печальной, как заупокойная молитва… Но это трудно объяснить, ведь только мы, родившиеся на берегах Мараньона, до конца можем понять то, о чем так сурово и просто рассказал нам одинокий плот, затерянный в речных просторах.

XV. ВОЗВРАЩЕНИЕ ДОНА ОСВАЛЬДО

Словно желая доказать нам, что он еще жив, однажды вечером в долине появился дон Освальдо Мартинес де Кальдерон, верхом на буланой мохнатой лошаденке, которую он, сколько ни пришпоривал, никак не мог заставить идти бодрее и грациознее. Головы у обоих были низко опущены. Степенно, деловито лошадка обогнула крутой склон горы, прошла немного по деревенской улочке и остановилась перед хижиной старого Матиаса.

Теперь у нашего столичного гостя вокруг шеи был повязан самый простой платок, одежда порвалась, сапоги протерлись о ремни стремян. Только револьвер поблескивал, как прежде, хотя кобура потрескалась и потускнела. Кожа на лице и руках дона Освальдо загрубела от холода и ветра.

— Милости просим, сеньор, милости просим…

Гость медленно спешился, а Артуро захлопотал вокруг лошадки, торопясь разнуздать ее. Когда он ослабил подпругу, лошадка глубоко вздохнула и передернулась всем своим мохнатым телом. На крупе показалось черное тавро.

— Дона Хуана скотинка-то, — заметил Артуро, увидев огромные инициалы, выжженные, видно, когда лошадь еще была жеребенком.

— Да, — отозвался дон Освальдо, усаживаясь на ступеньках галереи, — он одолжил мне ее. К счастью, дон Хуан оказался очень хорошим человеком и часто выручал меня. Без него я бы давно ноги протянул…

— А гнедой? Говорят, в пропасть свалился?

— О, это целая история! Он в самом деле свалился в пропасть, где-то в этих чертовых ущельях…

— Да, уж теперь вам есть что порассказать, — замечает старый Матиас, хитро подмигивая.

— Вот именно, была бы охота слушать. А у вас здесь что нового?

— Есть кое-что и у нас. Вот Рохе не вернулся из Шикуна.

Инженер хмурит брови.

— Да, не вернулся, проглотила его река…

Солнце спряталось за утесами, а из ущелья, из темных зарослей, выползли сумерки. Птицы с гомоном разлетаются по своим гнездам, над Мараньоном опускается тяжелый, душный вечер. От проходящего мимо стада отделились два козла. Встали друг против друга и затеяли Долгую, скучную драку. Ормесинда то и дело швыряет камешки, чтобы отогнать своих подопечных от огородов: козы громко блеют и, высоко подпрыгивая, отщипывают листочки с деревьев. Стадо исчезает на тропинке, ведущей к загону.

Дон Освальдо смотрит на девушку с нескрываемым интересом. И не удивительно. Пятнадцать лет бесенятами играют в ее худенькой, но крепкой фигурке, бедра колышутся так, что этого не может скрыть даже широкая шерстяная юбка, а груди, кажется, вот-вот вырвутся на волю из тесной блузки. Веселое личико покрыто ровным светлым загаром, в глазах — черная ночь с россыпью светлячков.

— Это что за красавица?

— Ормесинда, племянница доньи Марианы…

— Хороша, ничего не скажешь… А где она пасет своих коз? — опять спрашивает дон Освальдо.

Дон Матиас лукаво посмеивается:

— Известно где, в поле…

Дон Освальдо делает вид, что не понимает иронии:

— Здесь не так уж много пастбищ, мне попадались табуны лошадей, ослов, но козьего стада я что-то не встречал…

Артуро, видя, что инженер хитрит, тоже прикидывается простачком:

— А разве вы не знаете, что наши козы камешки едят, а не траву?..

Люсинда со дня на день ждет прибавления семейства, поэтому Артуро торопится домой, там донья Мельча жжет какие-то травы, легкий дымок и такой же легкий, почти неуловимый запах долетают к нам. Ужин готовил на этот раз сам старик, он угощает нас, очень довольный тем, что все так вкусно получилось, недаром ведь он говорит: «Бывалый человек должен все уметь делать».