Двойное дыхание (сборник) - Татьяна Соломатина

– Не вздумай тут свалиться в инфаркте! Собственноручно добью, чтоб не мучилась. Он у себя в комнате. Жив-здоров. Я его оценила. Ремнём по жопе. Так что мысли о вселенской несправедливости его временно оставили, уступив место почёсыванию задницы. Лучший способ излечения от боли душевной – боль физическая, уж поверь мне. Сейчас твоя дочь приедет, я ей позвонила. Запрёмся на кухне – я вас буду оценивать по матушке, а после лекцию по прикладной педагогике читать, курам безмозглым.

Надо ли говорить, что Анна, и до того любимая этим семейством, стала после «эпизода пожаротушения» для них, прожжённых, простите за неуместность аллюзии, атеистов, если не богом, то как минимум объектом религиозного культа и неистового языческого поклонения.

Они на неё молились. Она их хранила. Особенно в смутные времена, неизбежно наступившие вслед за развалом аббревиатурной империи. Пока бабушка и мама Леночка экзальтированно цитировали стихи о посещении сего мира «в его минуты роковые», тётя Аня доставала еду, стиральный порошок, занималась приватизацией жилья и удачно использовала внезапно открывшиеся возможности приобретения в собственность, акционирования и прочие, недоступные пониманию бабушки и мамы Леночки.

Она же нашла маме Леночке новую работу, потому что относительно стабильное, хотя и прежде никому не нужное, дело перевода материалов съездов и пленумов на иностранные языки с 9.00 до 18.00 умерло естественной смертью. В гиды Леночка Иванова не годилась в силу врождённого дефекта коммуникативных способностей. А вот переводить ранее неведомую иностранную литературу в тиши собственной комнаты – самое оно. К тому моменту, как Женя закончил институт, фамилия его матушки была напечатана во многих и многих книгах мелкими буковками: «Перевод с… Е. Ивановой».

Мама Леночка с утра до ночи стучала по клавишам, обложенная всевозможными словарями, записками и заметками. Мир французских и английских современных детективов захватил её. Да и оплачивался достойно.

Бабушка тихо доживала свой век, всё больше погружаясь в мир снов, уютно шуршащих страницами памяти.

Тётка Анна жила ярко и бесшабашно, сочетая бездушный доходный бизнес, страстную, полную радостей и разочарований безысходную личную жизнь и нежнейшую одухотворенную любовь к своей единственной родне – бабушке, маме Леночке и Женьке.

* * *

Женька вышел из отделения физиотерапии обновлённый, как земля к первому дню первого месяца шестьсот первого года[61]. Со спокойным знанием того, что всё будет… Нет – даже не так. Что всё уже есть.

Он поступил по-мужски банально – и кто скажет, что это плохо? – купил бутылку хорошего виски, букет ирисов (перекур с анестезиологом был весьма информативен), некоторый пул провизии и отправился по известному адресу. Ведомый волной необычной внутренней ясности, он по геодезической[62] протаранил город насквозь, ни на мгновение не заплутав во дворах, интуитивно зашёл в подъезд и, не задумываясь, поднялся на нужный этаж. Время было позднее – стрелка приближалась к девяти.

«Она уже должна была выспаться…»

Дверь открыл… Некопаев. Впрочем, Евгений Иванович знал и это.

– О, интерн! Привет. Заходи. У нас тут как раз дружеские посиделки с видом на субботу. Потому что, как говорит твой учитель Зильберман, – Виталик наморщил лоб, – наблюдай день субботний, чтобы свято хранить его, как заповедал тебе Господь, Бог твой [63].

– Вообще-то это сказал не Пётр Александрович, а Моисей. Вернее – ретранслировал. – Женька улыбнулся и дружелюбно пожал Виталику руку. – А у Вольтера в одной из философских повестей еврей, придворный банкир Дом-Иссахар, поделил с инквизитором одну даму на дни недели. Еврею достались понедельники, среды и субботы, а христианину – все прочие. Так вот, Виталий Анатольевич, как и в любой сделке, без ссор не обошлось. Они спорили из-за того, должна ли ночь с субботы на воскресенье принадлежать Ветхому Завету или Новому[64].

– Зильберман, Моисей, Вольтер, Иванов… Все грамотные, что ли? – Виталик демонстративно сморщил нос, совсем как его жёнушка. – Гомер, Мильтон и Паниковский. М-да… Не важно, кто что сказал, главное, что мы его скоро будем наблюдать, этот субботний день. Если, конечно, кто-то из нас не свалится, потому что мы уже очень даже в кондиции. Пусть вопрос о полночной трещине между иудейским и христианским миром наша Кунигунда решает самостоятельно. Я тоже когда-то был грамотный, смекаешь? Пока не женился. Однако, невзирая на этот прискорбный факт, я смею надеяться, интерн, на твоё великодушие, и мы не будем устраивать петушиных боёв, не так ли?

– Ну что вы, Виталий Анатольевич! Я слишком уважаю вас, а уж как я отношусь к Марии Сергеевне, вы, по всей видимости, догадались. Сделок не будет. Избиения кролика единорогом не предвидится, – усмехнулся Женька.

– И кто из нас кто, молодой человек?

– Я же сказал, не предвидится, Виталий Анатольевич.

– И всё-таки?

– Вы наверняка знаете ответ – вы старше и опытнее.

– Виталик, кто там? – раздался из кухни голос Маши.

Слышались смех и голоса. Компания действительно была навеселе.

Кухня располагалась прямо по курсу. Одна достаточно большая комната, сразу налево из маленькой прихожей. Направо – ванная. Следующая дверь – туалет. «Что за глупость, нужник рядом с очагом? – до сих пор ворчала тётя Аня, давным-давно горожанка, так и не утратившая разумного крестьянского подхода к жизни. – Кофе пьёшь под запахи и звуки!»

– Это, Машенька, вчерашний интерн.

– Скажи вчерашнему интерну, что он уже сегодняшний, а дальше, как карты лягут. И скажи ему, что я очень рада и совсем не удивлена. Пусть проходит.

– Мария Сергеевна, он разувается. Сейчас сама ему всё скажешь. Он с цветами и с бутылкой. Джентльмен, блядь!

– Не матерись всуе! И да… Интерн! Я сама тебе сейчас всё скажу! Я знаю, с какими ты цветами и даже с какой бутылкой. И то, что ты джентльмен, знаю. Точнее – мужик! Слово «мужик» куда точнее отражает истинное божественное предназначение «яйценосящих», нежели выхолощенное «джентльмен», да простит меня Зильберман за плагиат. Просто я выпила и отчего-то стесняюсь. Поэтому несу чушь. Хотя вообще-то я не стесняюсь никогда, а чушь несу регулярно. Светка, подвинься, – сказала она кому-то, – я хочу, чтобы интерн, которому я рада и совсем не удивлена, сидел рядом со мной.

– А я? – пробормотал себе под нос Некопаев.

– Здравствуйте все! – сказал Женька, зайдя наконец в кухню в сопровождении немного погрустневшего Виталика.

– Знакомьтесь, дамы и господа! Это Евгений Иванов, врач-интерн, прошу любить и жаловать! Виталий Анатольевич, будьте добры, достаньте тарелку, вилку и рюмку для Евгения Ивановича. Пока я его знакомлю с нашим милым, несколько извращённым дружеским кругом. Светлана Анатольевна Златова, моя подруга, врач акушер-гинеколог первой категории и временами прекрасный человек. Кстати, левша, со множеством вытекающих из этого факта талантов. Ассистировать ей непривычно. Зато у неё есть дар предощущения аномально расположенных сосудов. Она сапёр. Её скальпель замирает именно там и именно тогда, когда ничто не предвещает, и смещается в неположенное «топографической анатомией» место, где недисциплинированная жизнь расставила свою убийственно кровоточивую ловушку. Как она это делает – большой секрет. Даже для неё самой. И левша, как ты. Ах да. Уже говорила. – Маша действительно была немного смущена и очень обрадована. Ей не удавалось этого скрыть под привычной накидкой из разудалого, излишне многословного ироничного цинизма. – И бытовой алкоголик, как я. А ещё мы обе достаточно несчастливы. Только я сама по себе, а она – с мужем.

– Здравствуйте, Евгений Иванович, – салютовала Женьке стаканом, удерживаемым действительно в левой руке, хорошенькая ухоженная брюнеточка лет двадцати пяти – сорока, полная Машина противоположность.

– По левую руку от неё – чтобы удобнее было, сам понимаешь, как левша левшу, тактильно нежничать, правша Вадим Георгиевич Нечипоренко, как проба мочи по автору[65] – легко запомнить. Тем, у кого память плохая, – хихикнула Маша. – Врач высшей квалификационной категории, неонатолог. Да не просто неонатолог, а заведующий всем детским отделением с физиологией его, обсервацией и реанимацией. Если я когда-нибудь буду рожать, то пользовать моего младенца будет именно он. Не смотри, что он красив, – впрочем, ты, Евгений Иванович, честно скажу, красивее…

– Да, весьма хорош собой! – вставила Светка.

– Ты на мужика этого глаз свой этот самый не клади! Так, на чём я остановилась?

– Ты сказала, что я красивее и что Вадим Георгиевич будет пользовать нашего младенца, – спокойно сказал Женька, намеренно включив своё обаяние на полную мощность.