Три кольца (СИ) - Артём Рыбаков

— Платформа «Крутое». Ничего интересного там нет, мы даже рельсы с подъездных путей поснимали.

Я встал, и, пройдя вперёд, посмотрел на левую от дороги сторону: «То же, что и везде в Подмосковье», — отметил я про себя, увидев остатки полуразвалившихся дачных домиков. В большинстве таких строений после Тьмы жить было нельзя, и потому их либо разобрали на дрова и стройматериалы, либо они сами разрушались со временем. Отец мне ещё в детстве объяснил, что подавляющая часть так называемых «дач», ну совершенно не подходили для жизни «после Тьмы». «Сборно-щелевые» халупы для бедняков продувались ветром насквозь и зачастую вообще никак не отапливались, а кирпичные хоромы богатеев требовали электричества и газа. Иногда и того и другого, и много. Попробуй протопи комнату в сто «квадратов», у которой одна стена стеклянная!

Поезд пробирался сквозь заброшенный город со скоростью пешехода и я, достав из кармана разгрузки карандаш и блокнот, принялся записывать кроки, периодически спрашивая у монаха то про одно, то про другое здание.

Наконец поезд выбрался из города и поехал быстрее.

— Милослав, а ты не в курсе, чего в Орехово-Зуево никто не живёт? Я не заметил, чтобы его бомбили…

Инок почесал бороду:

— Дак, завод химический здесь был. Как ток подавать перестали, так он и накрылся… Доподлинно не известно, что да как, но говорили, что емкости с какой-то гадостью крякнулись, ну народ и рванул в тёплые края. Мы поэтому тут ничего и не осваиваем, так — по мелочи собираем, что осталось. А в Ликино народ живёт, тысячи три там осталось после Б е д ы, а как мы сюда добрались, и завод автобусный стали восстанавливать, так даже и переезжать сюда из Посада народишко стал, особенно те, кто в Вере не сильно крепок. Уже за десять тысяч жителей перевалило. А ты иди, своих собирай, через полчаса уже на месте будем.

Глава 15

Город с двойным именем действительно если не процветал, то жил полноценной жизнью. Над трубами промзоны поднимались столбы дыма, на небольшом торжище, раскинувшемся прямо у железнодорожной станции, толпилось около сотни человек.

— Да, людно у вас тут! — сказал я, повернувшись к Милославу.

— Это они к поезду собрались. Думаешь, зачем мы всю дорогу гудели? Вот за этим самым. Многие тутошние или сами на юг ходят, или через калужан торгуют, а мы у них кое-чего закупаем.

— И что, если не секрет?

— Фрукты всякие, зерно. Золото югоросское, опять же.

Откровенность монаха меня немного удивляла, и я спросил:

— Слушай, Милослав, а что это ты так откровенен со мной?

— Господь велел делиться! — последовал неожиданный ответ.

— Гкхм! — я даже поперхнулся куском посадской булки из сухого пайка, выданного нам по приказу отца Владимира.

Милослав, в полном соответствии со своим именем, поступил по-христиански милосердно — от всей души «похлопал» меня по спине широкой ладонью:

— Экий ты чувствительный, брат! — и с улыбкой добавил. — На самом деле это отец Владимир распорядился вам препон не чинить и рассказывать о нашем житье-бытье без утайки.

Мысленно поблагодарив отца Владимира и вслух — Милослава, я призадумался:

«Ответный жест доброй воли — безусловно хорошо, но и миссия у нас не самая простая. А ну как монахи за нами увяжутся, что тогда делать будем? Не являться же на сверхсекретную встречу с «врагами рода человеческого» с почётным эскортом из благолепных, но временами весьма суровых боевых иноков? Так что провериться на предмет хвоста не помешает».

— Эй, православные! — громко крикнул начальник поезда, обращаясь к группе мужчин, топтавшихся под синей вывеской с белой надписью «Дулёво». — Идите сюда! Поможете сходни поставить, ну и товар потом загрузите.

Мужики ещё немного помялись в смущении, но подошли.

— Сколько за работу положишь, батюшка? — спросил, очевидно, старший ватаги, высокий, но узкоплечий мужчина лет пятидесяти, с длинными грязными волосами, собранными в хвост на затылке.

— Три «пятёрки».

«Три калашовских патрона на восемь человек? Не то что не «щедро», а просто-таки «сквалыжно»!» — оценил я предложенную плату и собрался, было, надбавить, но Милослав аккуратно тронув меня за локоть, глазами показал, отойдём, мол.

— Ты, Илья Васильевич, не чуди! — тихо, но грозно, начал инок. — Контингент нам не порть!

— Какой «контингент», Милослав? Людей на работу нанимаешь, а цены справедливой не даёшь!

— Это не люди, а «кон-тин-гент»! — раздельно, по слогам произнёс монах. — И ещё лет пять им в таком состоянии пребывать. Сатанисты это бывшие. Епитимья[83] на них наложена. А эти наглые вдобавок, ты на рожи смиренные не смотри, не смотри… Ишь, каковы! «Сколько положишь?» Пять плетей надо было дать, да тебя, чужака, постеснялся!

— А откуда у вас сатанисты? — изумился я. — Они же городские, из Столицы все были!

— Не всех, видать, кара постигла, Следопыт, не всех. Часть в банды сбилась. Чего они творили — лучше тебе того не знать, человече…

— А эти тоже из банды? Вроде, молоды для этого…

— Дети грешников, во грехе взращенные и кровью людской умытые, это. Сам знаешь, мы веру свою и обычаи силой не навязываем. Не хочешь по нашему жить — вот тебе Бог, а вот — порог… С вами и псковскими дружим, с калужанами и владимирцами общаемся, даже с Пионерами пермяцкими уживаемся, но здесь история совсем другая. Этих воспитывать надо, пока раскаяние искренним не станет, бо сами они к нам пришли, но ядом бесовских мыслей отравлены. Вожака их видишь? Отец его, когда иродам совсем невмоготу жить стало, сам ватажку свою в пределы наши привёл, да сучье семя взыграло — стал среди народа слова окаянные говорить, про то, что Беда — кара небесная за грехи наши тяжкие. А какая же это кара, если она человеками устроена заради барышей нечестивых? Пришлось Старцам нашим грех на душу взять, удавили мерзавцев по их приказу. А детишек, уповая на не полную их испорченность, под епитимью подвели. В работах и покаянии иные по пятнадцать лет маются.

— А что, это ты про косматого этого говоришь? Тоже мне — «дитятя»? — саркастически усмехнулся я. — А не похож…

— Да, про старшего их и говорю. У них власть по наследству, вроде как передавалась, так что он «магистром» у них стал прозываться, как папашку его вздёрнули! Ему, когда Б е д а пришла то ли шестнадцать, то ли семнадцать было, я сейчас не помню точно. Я записи бесед с ними читал. Так старшие кровопийцы его «ботаником» называли, я, правда, так и не понял, почему?

Поскольку, в отличие от Милослава, я общался в своей жизни не только с монахами, крестьянами и вояками, то значение этого древнего термина знал:

— Так до Тьмы в школах и университетах называли прилежных учеников. Почему, сейчас и не поймёшь. Но вот то, что этот длинный все книги, какие можно было найти, про этот их сатанизм прочитал — голову на отсечение даю.

— Ишь ты… Не зря говорят, век живи, век учись. А он действительно у них за проповедника был, Отцы наши на него самую строгую епитимью наложили — безурочную.

— Это как? — поинтересовался я.

— А так: чтобы он ни делал — в зачёт ему ничего не идёт. А прощение полное будет по воле иерархов наших. Ты, вот, цену, что я им за работу назначил, малой назвал, а ведь я и не должен им ничего платить. Три патрона этих — милостыня от меня лично! И учти, Илья, этим повезло, только год как «шатурить» перестали.

— Как это? — не понял я «местной специфики».

— А на «Шатурторфе» топливо добывать, на болоте торф резать. И врагу не пожелаешь. Даже если в артели, добровольно, то всё одно — малоприятное занятие, а уж по принуждению, да по епитимье…

Условия на торфоразработках я себе представлял хорошо, благо весь север нашего анклава был как раз торфяным, и мы тоже отправляли туда захваченных преступников и прибалтийских пленных.

Пока мы беседовали, еретики уже притащили большие щиты из толстенных досок и приладили их к платформам. Взревел мотор первой машины, и Чпок аккуратно вывел её на перрон, затем и второй «тигр», управляемый Мистером Шляпа, оказался там же.

— Ты, Следопыт, давай, береги себя, — начал прощаться монах. — Если надо, то можешь на обратной дороге сюда заглянуть — мы ещё два дня тут обретаться будем, товара дожидаючись.

— Если получится, то обязательно, — и я пожал протянутую мне руку.

На маленьком совете мы решили скоренько пробежаться по торжищу — посмотреть на товар, выяснить цены и прикупить свежатинки в дорогу.

Рынок изобилием не поражал, но предлагали многое из того, что до нас редко когда доезжало. Например, яблоки, и не мочёные или квашеные, а всю зиму целиком, в натуральном виде сбережённые. И хоть просили за них куда как немало — десять «семёрок» за килограмм, но мы не устояли. И теперь обходили ряды, смачно, с хрустом, вгрызаясь в бока восхитительно вкусных, огромных плодов. «Из самого Мичуринска яблочки!» — так отрекомендовал свой товар продавец.