Письма моей памяти. Непридуманная повесть, рассказы, публицистика - Анна Давидовна Краснопёрко

А зачем мне тот замуж? Пускай только Петя Печурка любит – не разлюбит, больше ничего не надо. Мы же еще такие молодые, нам до всех этих женитьб далеко. Вот немного постареем, тогда и женимся.

Да и какой замуж, когда война. Мама далеко. В гражданском лагере с Леночкой и Федькой. А как же без маминого благословения!

Где же теперь мой Печурка? Они вот-вот должны вернуться с аэродрома, куда повезли раненых партизан. А вернется, ему сразу про все расскажут: и про борщ, и про гауптвахту. Марфа Романовна так и пыхнет ему в глаза:

– Ну и девушку ты себе выбрал!

А он? Что он ответит?

Вот уже и ночь. Лето, а ночи холодные. Ничего! Сено под бок, кожушок наверх. Хорошо, что мне посоветовали его захватить.

Не спится что-то. Нужно коней посчитать. «Один конь плюс два коня равняется трем коням». Это меня Манька научила:

– Так до ста досчитаешь и обязательно заснешь.

Я обычно на десятом засыпаю. А теперь… «Пятьдесят коней плюс один конь…»

…Что это, солнце в мою гауптвахту заглянуло? Да и смена охранников, наверное, была. Интересно, кто там из парней?

Я стучу в двери. Охранник, наверное, и ухом не ведет, будто не замечает. Но вдруг слышу:

– Есть захотела? Сейчас принесу… Хлеб и воду.

Я киваю сама себе головой: хорошо, заслужила.

В землянку входит Вася Дондик из второго взвода. Громко, будто здесь собралась тысяча слушателей, говорит:

– Чтоб ты то ела, что нам давала…

И кладет возле меня хороший ломоть хлеба с салом. А сам быстренько уходит. Василия сменил Чесик.

– Как маешься, малявка? – спросил он, заступая на пост. – Будешь знать, как харчи переводить, – и блеснул своими белыми зубами.

Чесик красивый. Брови черные, волосы кучерявые. В него все девки влюблены. Хорошо, что двери землянки закрыты. А то я глядела бы, глядела на него, да и влюбилась бы тоже. Нет, я не распутница какая-нибудь. Я Печурку люблю. Пусть он и не такой красивый, как Чесик…

А Чесик неплохой. Снова заглянул в землянку и оставил двери раскрытыми, чтобы солнце вошло. Но на общение не поддается.

Скорей бы сменился охранник! Может, у следующего разузнаю, пришел ли мой Печурка. Как я всегда боюсь за него! Невыдержанный он страшно. Как-то я рассказала ему про белявого немца, что гнался за мной по деревне.

Мне тогда удалось убежать через какой-то курятник. Куры перепугались, вскочили и в лицо немцу крыльями… Я в это время успела скрыться.

Рассказала Печурке, а он с задания приходит и патронташ свой показывает:

– Видишь, одного патрона нет. Это я за тебя рассчитался. Убил того немца, что за тобой гнался.

– А может, это не тот?

– Тот, – ответил он так, что я не могла перечить.

– Знаешь что, Петя, в следующий раз я здесь не останусь. С тобой пойду. Повар из меня никчемный, может, бойцом хорошим буду…

– Чего хнычешь? – это голос нового охранника.

Он бросает мне огурец, думает, что этим успокоит.

А потом слышу: кто-то с ним перешептывается. И вдруг охранник подсовывает под дверь записку. Боже мой, радость какая. Я читаю слова, написанные Печурковой рукой: «Зинуха, мне нечего тебе переслать. Просто я очень тебя люблю».

Завтра все у меня будут спрашивать:

– Ну, как гауптвахта?

Я скажу правду:

– Лучшая в мире.

3. Казачки

Дину уважают все. Нет человека, который сказал бы про нее что-нибудь плохое. Мы с ней подружки. И я очень горжусь этой дружбой.

Дина красивая. Не то чтобы писаная красавица, нет! В лице ее есть что-то очень милое. Засмеется – глаза будто подсвечиваются золотистыми огоньками. Загрустит – темнеют.

Дину любят трое парней. Она вывела их из лагеря военнопленных и доставила в отряд. Если бы вы посмотрели на нее, маленькую, скромную, никогда бы не сказали, что она могла это сделать.

Дине уже двадцать пять. Но с виду – просто девочка.

Почему Дина не влюбилась ни в одного из этих трех – не понимаю. Они на нее не насмотрятся, а она с ними тепло, искренне, по-товарищески, не больше.

Под Новый год они взорвали вражеский эшелон. Пришли с задания и сказали:

– Это тебе наш новогодний подарок.

Дина заплакала.

Какое было бы счастье, если бы она полюбила кого-нибудь из них. Так нет, выбрала себе этого хвата – Сашку Казачка. Внешне он ничего себе. Походка красивая. Идет – кажется, что шпорами звенит. А вокруг Дины, как петух, вышагивает и все лампасы свои выставляет. Другие парни тоже носят галифе с лампасами. Мишка Макаров, например. Но он же не задается так. Хотя куда Мишке задаваться: очень уж он стеснительный.

Ненавижу, когда этот Казачок приходит и забирает Дину. Снова до ночи говорить будут. Да и шуточки его я тоже не люблю, речи не люблю, даже когда он что-то серьезное мыслит.

Как-то прибегает, на аптечку кивает, хинина просит.

– Зачем? – спрашиваю. – Кто больной? Неужели кого-то малярия колотит.

Что-то смутился (никогда его я таким не видела) и говорит:

– Дине нужно. Заболела она. Только не кричи, не малярия у нее.

– Дине хинин? Чтобы она пожелтела?

– Ну и дура ты… Несколько дней желтой расой побудет, и все пройдет.

Желтая раса! Слышали? Просто фашист!

Я сама побежала к Дине. Если действительно ей что надо – принесу. Только зачем она этого прихвостня просит? При чем он тут?

Обрадовалась я, когда увидела, что в землянке, кроме Дины, никого нет. Значит, поговорить можно. Но только закрыла двери – Казачок просится:

– Зиночка, вкусненькая, открой.

Вкусненькая, слышали?

– Зинка, ты просто кровь с молоком. Открой…

А ты что, мешал ее – кровь с молоком. Ну, чистый фашист!

Открыла.

Здесь они мне все и рассказали. Оказывается, у Дины будет ребенок… Счастье какое! Я сразу увидела его, дитятко это. Маленькое, тепленькое. Всем отрядом качать будем. Только Дина сидит невеселая, с потемневшими глазами.

– Нельзя нам теперь дитя иметь, – говорит она. – Пока война не закончится – нельзя.

Нет, не зря я ненавидела этого Казачка. Если бы не он, не было бы никакой заморочки. А он меня еще достает: Дина плохо себя чувствует. Говорит, долго ждать, пока появится ребенок, тяжело будет Дине на задания ходить… Что же делать? Что делать теперь? Посмотрела я на него со злостью. А он сидит, такой добренький, такой тихий, что даже жалко стало.

– Дитя убивать не дам. Наше оно, партизанское, пускай родится.

Сказала я так и пошла.

Иду, а ноги меня к доктору нашему, к Раисе Адамовне, несут. Хороший она